Я давно поняла, что не такая, как все. Ощущала это с детства. Дети — искренние существа, они чувствовали мою инаковость и от всей души избегали меня: отталкивали или нападали. Лучшая защита — нападение. Они настойчиво продолжали это делать, но меня совершенно не трогало. Как и все остальное. Мне было все равно, я не испытывала острых чувств: ни страха или боли, тревоги или отчаяния, радости или счастья. Я просто обитала в своем неприступном коконе: ребенок, который не плачет и не смеётся. Я терпела боль, пережидала неудобство и продолжала как ни в чем не бывало играть в свои одинокие игры.
Тети приносили мне дорогие подарки и красивые платья, но никакой радости от них не было, как и от самих родных. Рядом они или нет — все равно. Они приезжали и снова уезжали неведомо куда, я их не ждала и не скучала. Мне были безразличны игрушки и одежда; с таким же равнодушием я могла носить рванье и более увлеченно играть камнями и палками. Рядом всегда была бабушка, а деда подолгу с нами не бывало — он уезжал в свой любимый лес следить за оленьим стадом. Там же он охотился. Позже, когда уже не мог, все равно каждый день уходил в лес, гулял, собирал травки. Я привыкла к такому распорядку и не ждала его. Не помню, чтобы мы хоть раз с ним говорили или что-то вместе делали. Но он любил меня, и я его тоже.
Я прислушивалась к разговорам взрослых. Все понимала, но делала вид, что ужасно занята своими игрушками. К бабке каждый день приходила соседка и исправно сообщала все местные сплетни за чаем с выпечкой. Может, она заодно ходила поесть? Еды у бабки с дедом всегда было в изобилии, чего не скажешь о других, но есть не хотелось. Я была безразлична к вкусной еде: вермишель я сравнивала с личинками, длинные продолговато нарезанные овощи были для меня червями. Покормить меня было тем еще испытанием. Тощий ребенок без аппетита и без голода. Я притворялась, что буду есть горячий пирожок на улице: вкусно приготовленный бабкой, он доставался моему псу. Я воображала миры, мне было комфортно одной, дети утомляли глупостью и свойственным всем нормальным детям поведением. Бабка постоянно пыталась найти мне друзей, подкупала их едой и просила их родителей отправить чад со мной поиграть. Бабкин заботливый подвох проваливался, я ждала их ухода и с облегчением с ними прощалась. Взрослые были чуть интереснее детей, но они все сплошь были лицемерными, я это ясно видела и не хотела с ними контактировать. К тому же взрослые больше и сильнее, оттого и опаснее. Мне нравилось, когда они не обращали на меня внимания — это были самые искренние взрослые.
Пока бабка спала, я уходила с собакой на кладбище. Каждый день. Навещала могилу деда, но чаще просто играла в деревянных домиках — старых навесах с входом и скамейкой, где посередине стоял стол с тарелкой конфет и стаканом. Мне там было спокойно, как нигде. Я не боялась ни мертвых, ни темноты, ни тишины.
Однажды девочка привела меня к реке и сказала, что тут можно купаться. Я вошла и чуть не утонула. Барахталась, глотая воду, а она стояла на берегу и смеялась. Лживая, смеющаяся девочка-монстр. Я выкарабкалась сама. Она ушла. Я больше не пошла на реку.
Когда детство закончилось, я решила стать как все, стать другой, не собой: общительной, дружелюбной, веселой и обязательно найти друзей и любовь, как у всех людей. Я гуляла с подружками, танцевала на дискотеках, училась, помогала по учебе однокурсникам, пила пиво и старалась весело прожигать жизнь, как все молодые люди того времени. Я почти ничем не отличалась от всех, и многие верили мне, общались, дружили, доверяли свои секреты, влюблялись и ухаживали за мной. Было много подруг и поклонников, на которых в глубине души мне было наплевать. Я не интересовалась их думами, мечтами и чувствами. С девчонками обсуждала мальчиков, с мальчиками флиртовала и занималась сексом. Все. О большем я и не задумывалась, наверно, это был мой предел в общении. Я не переживала за друзей, не думала о них в одиночестве, их не существовало, пока не встречалась с ними физически. Любимого мальчика я так и не узнала, да и не хотелось совсем. Мне нравилось, что из-за него я чувствую любовь, влюбленность, желание обладать. Я хотела, чтобы он был моим, и не хотела быть его. Мнение и чувства других никогда не волновали меня.
В учебе это никак не отражалось, ведь там в основном важны индивидуальные показатели. Но работая в коллективе, где важна совместная деятельность, я столкнулась с непониманием и отвержением. Люди признавали мои способности, но не могли работать со мной, как и я с ними. Какое-то время я пыталась влиться в коллектив, в местное общество, даже сейчас продолжаю играть в эту игру. Некоторые мне подыгрывают, хотя все понимают, что я тут совершенно чуждая. Бывают и те, кто не может скрыть отвращения и открыто отвергает меня, разными подвохами заставляя уйти с работы. Все еще лучшая защита — это нападение, особенно исподтишка. Думаю, они правильно все делали, пока монстр не выпил их кровь или высосал души.
Я замечаю это за собой: пью чужую жизнь, проникаю в них и смотрю их глазами. Представьте, как в вашу голову проникает чужой холодный ум. Он с некоторым любопытством оглядывается вокруг, изучает вас, буквально потрошит изнутри. Ему важно знать, что вы чувствуете и ощущаете, так как сам он не способен это делать. Он методично открывает ваши раны, чтобы через вас он мог чувствовать. Я перестала это делать с непосредственным окружением и смотрю на публичных людей, у которых достаточно сил и энергии, чтобы выдержать чужой испытующий взгляд. Но иногда срываюсь — и тогда перекусываю теми, кто ближе всего. Часто кормлю себя сказками и придуманными героями, но, как правило, их кровь не настоящая. Я монстр, и ничего с этим не поделать, притворяюсь человеком и иногда перекусываю теми, кто ближе всего.
Когда я стала есть людей? В зрелом возрасте начала голодать. Мне хотелось одностороннего душевного тепла, чувств, эмоций, переживаний, страданий, гореваний, вкусного и отвратительного вперемешку. Получать все это, не давая ничего обратно, ведь я совершенно пуста, мне нечего дать, может, только какие-то крохи любви и ненависти, которые нормальные люди даже не заметят. Когда насытилась отвратительным — ведь его легче и больше всего получить, — я остановилась, переосмыслила и решила есть только вкусное, пусть и понемножку.
Меня пугает только одно: полное отсутствие чувств и эмоций у себя, когда я не ощущаю себя живой, когда я внутри мертва и гнию, когда никто и ничто в этом мире больше не трогает меня. Пусть я не совсем человек, но я пытаюсь им стать, как зомби старается оживить свой мертвый мозг и ест теплые мозги живых, как вампир пьет кровь, чтобы наполнить свои высохшие вены, — я тоже пытаюсь чувствовать. Я путник в бескрайней темной холодной пустыне рядом с черной дырой. Вы шагаете рядом, но совершенно в другом пространстве, где полно тепла, света, на вашем пути растет трава и распускаются цветы, и вы не понимаете, почему я их не вижу. На моем пути только камни и истлевшие кости. Я голодна, очень голодна.