Пролог.
Отчёт экспедиции
Система: Кеплер-442, сектор 17-G.
Звезда: оранжевый карлик K-442.
Планета: четвёртая в системе. Обозначение — Урхан.
Поверхность: пустыня. Выжженный камень. Температура днём +60°C, ночью −15°C. Ультрафиолетовое излучение в пределах нормы. Атмосфера пригодна для дыхания при фильтрации — высокая концентрация пылевых частиц. Воды на поверхности нет.
Подповерхностный слой: разветвлённая сеть пещер. Зафиксирована тектоническая активность. При бурении обнаружены обширные полости, частично заполненные водой. Температура стабильная: +24°C. Влажность 98%. Воздух насыщен спорами неизвестных грибов. Собственный источник освещения — биолюминесценция.
Экспедиция: «Урхан-1», колониальная разведка Земного Альянса.
Цель: геологоразведка. Оценка пригодности для добычи полезных ископаемых.
Состав: шесть человек.
Дата прибытия: 14 марта 2187 года.
Дата потери связи: 16 марта 2187 года.
Последний переданный сигнал: «Обнаружен провал. Следы органики. Спускаемся».
Больше сообщений не поступало.
Экспедиция признана погибшей 16 апреля 2187 года.
Обычный день
Солнце Урхана висело над горизонтом, как раскалённый медный диск. Влад уже перестал замечать его жар — кожа привыкла, глаза привыкли, даже пот перестал быть липким. Планета была пустой, мёртвой, и это было именно то, что им нужно.
— Сектор 7, — сказал Грегор, сверяясь с планшетом. — Аномалия по магнитному полю. Ромеро, твоя очередь.
Ромеро вздохнул, поднялся с корточек и отряхнул песок с колен. — Третья аномалия за день. И все пустые. Ты уверен, что мы не зря тут торчим?
— Я не уверен ни в чём, — ответил Грегор. — Поэтому мы берём пробы.
Влад усмехнулся, глядя на спор. Обычный день экспедиции «Урхан-1». Шесть человек, одна планета, бесконечные анализы грунта и воздуха. Они уже две недели здесь, и самое захватывающее событие — нашли странный минерал, который светился в темноте, но оказался просто фосфоресцирующим песком.
— Давайте, — сказал Гром, старший геолог, уже стоявший с пробоотборником. — Я хочу понять, что это за магнитная аномалия. Может, есть что-то под слоем.
Ромеро подошёл к трещине — узкой, но глубокой, уходящей в темноту. Они видели десятки таких за две недели, и эта ничем не отличалась от остальных.
— Осторожнее, — бросил Влад, просто так, по привычке.
Ромеро махнул рукой. — Ага, конечно. — И наклонился.
Потом — хруст. Короткий, сухой, как ломающийся камень. И темнота.
Всё остальное Влад помнил смазанно. Как одну долгую, бесконечную секунду, в которой мир перевернулся.
Крики. Свои?.. Щелчки. Вой — отовсюду. Монстры.
Кто-то сильный подхватывает — несёт на спине. Холодная кожа. Как у земноводного. Мышцы под ней перекатываются.
Верёвка на руках… на ногах… вокруг торса. Туго.
Ужаса нет. Только слабость. И это — его уносят далеко вниз. Вниз. Темнота.
Часть первая: Подземье
Глава 1. Внизу
Сначала был запах. Кислый, влажный, неистребимый — дух грибных грядок, холодного камня и гниющих рыбьих потрохов. Влад различал его даже сквозь сон, даже сквозь голодную дрёму, ставшую за последние дни его единственным убежищем.
Потом — звуки.
Первые дни в яме слились в долгий тягучий кошмар. Гром погиб почти сразу — на пятый цикл. Ромеро и Грегора утащили те, что пришли из чёрной воды; они ныряли и плыли бесшумно, как рыбы, пока люди беспомощно барахтались в ледяной жиже. Влад ещё долго слышал их крики — или ему только казалось? Здесь, внизу, звуки жили собственной жизнью: отражались от мокрых стен, множились и гнили, как всё остальное.
Судьбу остальных он не знал. Может, живы. Может, уже нет.
Он остался один. Лежал на спине и смотрел, как плесень на своде пещеры пульсирует в своём ритме — сжимается и разбухает, будто дышит. Время исчезло. Ни утра, ни вечера. Только циклы: кормёжка, сон, кормёжка. Иногда — смерть.
Он лежал и слушал.
Рычание — низкое, утробное. Так они говорили друг с другом у воды. Так требовали еду.
Гортанный выдох — короткий, отрывистый. Так отвечали. Так звали.
Булькающий кашель — он слышал его часто, пока ещё не понимая.
Вопль — высокий, резкий — всегда обрывался внезапно.
А потом он начал различать. Сначала отдельные звуки, потом их смысл.
! — короткий удар языком о нёбо. Приказ. Дай. Иди. Делай.
!! — двойной удар, резче, злее. Срочность.
Ц — высокий писк. Маленькое. Детёныш. Вода.
Ш — шипение, выдох сквозь зубы. Опасность. Граница.
Т — гортанный, глубокий. Еда. Прикосновение.
Влад повторял их беззвучно, одними губами, вжимаясь затылком в холодный камень. «Дай еду» — ! Т. «Дай воду» — ! Ц. Он складывал их, как камешки, пока язык не начинал болеть.
Он ждал.
Потом появился шаг. Шлепок босых четырёхпалых ступней по глине — звук, ставший привычным, как тиканье часов в пустой квартире. Среди всех урханцев, что проходили мимо, бросали объедки или просто заглядывали в яму, один стал приходить чаще. Влад ещё не знал его имени, но уже выделял среди прочих. Молодой самец — плечи ещё не такие массивные, как у взрослых, хвост тоньше, плесени в складках почти нет. Двигался резче, быстрее. Сидел на корточках по ту сторону прутьев и смотрел. Не угрожающе, не голодно — изучающе. Маленькие серые глаза со светлыми, едва различимыми зрачками — два бледных пятна в глубоких глазницах. Зрачки почти сливались с радужкой. Широкие ноздри всегда чуть подрагивали, втягивая воздух.
Влад подползал ближе к решётке, стараясь не делать резких движений. Мышцы ныли от холода и неподвижности. Он научился читать их настроение по мелочам: ширина шага, наклон головы, частота дыхания. Этот самец был спокоен.
Однажды Влад сел, выпрямился — медленно, очень медленно — и поднял руку ладонью вперёд.
— ! Т, — сказал он. Сухо, неуверенно. Язык дёрнулся к нёбу и выдал жалкий цокот, похожий на стук камешка о камешек. Но слово прозвучало.
Молодой самец замер. Ледяные глаза уставились прямо на Влада. Ноздри раздулись — он нюхал, втягивал не звук, а намерение. Долго стоял неподвижно. Потом челюсть приоткрылась, показав жёлтые зубы и кончик длинного бледного языка, и он развернулся. Ушёл в темноту.
Влад выдохнул. Сердце колотилось. Всё. Не вернётся.
Он вернулся. Принёс гриб. Бросил сквозь прутья — влажный шлепок о глину. Влад взял его. Съел. Посмотрел на самца.
— ! Т, — повторил он, на этот раз увереннее.
Самец склонил голову набок. Пасть приоткрылась, и из горла вырвался низкий горловой кашель — дробящийся, булькающий, с присвистом. Плечи затряслись. Влад смотрел и пока не понимал. Просто запомнил.
Самец ушёл.
Его звали Быстрохвост — имя узнает позже, но в памяти уже закрепилось. Приходил не каждый день. Иногда через день. Иногда через два. Влад ждал. Слушал разговоры у воды, учил новые сочетания. Быстрохвост приносил то гриб, то кусок рыбы, то просто сидел и смотрел. Однажды он вытянул шею и издал короткий горловой звук — «Х-кх!» — подзывая кого-то из темноты.
Влад замер. Этот щелчок. Этот странный, влажный, уверенный щелчок языком о нёбо. Что-то среднее между «к» и «т», но сказанное не так, как умеет человеческий рот. Он слышал его десятки раз — когда один урханец подзывал другого, когда охотники делили добычу, когда молодняк гонялся друг за другом по каменным норам. Это был простой бытовой звук. Сигнал.
И Влад вдруг понял: это приказ. Не «эй, ты», а «ко мне». ! — но произнесённый глубоко, с гортанным выдохом.
Он попробовал. Язык дёрнулся к нёбу — сухо, неуверенно. Получился жалкий цокот.
Быстрохвост повернул голову. Тишина.
Влад облизал губы. Во рту пересохло. Он попробовал снова — на этот раз сильнее. Язык ударился о нёбо с влажным, смазанным звуком. Слишком мягко. Слишком по-человечески.
Быстрохвост склонил голову набок — совсем как собака, услышавшая странный шум. Ноздри дрогнули. Он принюхивался к самому звуку.
Влад стиснул зубы и ударил языком в третий раз. Резче. Злее. Почти до боли.
И тогда Быстрохвост расхохотался. Тот самый булькающий кашель вырвался наружу — низкий, переходящий в горловое бульканье и снова взлетающий до скрежещущих высоких нот. Плечи тряслись. Пасть распахнулась. Смех. Искренний, захлебывающийся, почти щенячий.
Влад смотрел на это и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоем страха, грязи и голода, теплится крошечное, почти забытое чувство. Они смеялись. Над ним — да. Но они смеялись.
Звери не смеются.
Быстрохвост поднялся во весь рост — все сто восемьдесят сантиметров мускулистой серо-зелёной плоти — и хлопнул себя ладонью по бедру. Шлепок гулко отразился от каменных стен. Потом повернулся к темноте, откуда уже выглядывали две другие фигуры, и издал тот самый звук — «Х-кх!» — но теперь с вопросительной интонацией. Вы это слышали? Вы видели?
Из темноты ответили таким же булькающим смехом.
Влад выдохнул. Он ещё не знал слов. Не знал законов. Не знал, что его, бесхвостого, уже причислили к самкам и что это спасёт ему жизнь. Он только начал различать цвета их мира.
Прошло несколько циклов. Быстрохвост принёс не рыбу и не гриб — каменную чашу. Внутри колыхалась сероватая масса. Пахло кислым. Очень кислым. Запах ударил в нос, едкий, как старая блевотина.
Влад зачерпнул пальцами сероватую массу и отправил в рот. Прожевал. Проглотил. Вкус был отвратительный — горький, склизкий, разъедающий горло. Он закашлялся грубо, всем телом, выплёвывая остатки на глину.
Быстрохвост издал булькающий кашель — громче, чем обычно, с присвистом и гортанным подвыванием. Плечи затряслись. Он смотрел на Влада и захлёбывался.
И тут Влад наконец понял. Это не кашель. Не просто реакция. Это смех. Они смеялись всё это время. Каждый раз, когда он давился, каждый раз, когда пытался повторить их звуки, — они смеялись. Не злобно, не жестоко. Просто смеялись.
Влад сидел с чашей в руках, с отвратительным вкусом во рту, и смотрел, как Быстрохвост булькает и трясётся. Он зачерпнул ещё. Съел. Прожевал. Проглотил. Посмотрел прямо в бледные глаза и издал гортанный выдох — низкий, долгий.
Быстрохвост перестал смеяться. Уставился на Влада. Долго. Потом развернулся и ушёл.
Влад доел. Вытер рот тыльной стороной ладони. Лёг на спину и уставился в пульсирующую плесень. Смех. Они смеются. Звери не смеются.
Быстрохвост не приходил три цикла.
Три долгих цикла Влад лежал и ждал. Другие проходили мимо, иногда бросали объедки — он подбирал, ел, не чувствуя вкуса. Это было хуже голода, хуже страха. Он ждал Быстрохвоста. Тишина стала невыносимой — без булькающего кашля, без хлопка по бедру, без тяжёлого взгляда из темноты.
На четвёртый цикл Быстрохвост пришёл.
Встал у края ямы. Смотрел.
Влад сел. Медленно поднял руку ладонью вперёд. Сердце колотилось где-то в горле.
Быстрохвост спрыгнул в яму.
Влад отшатнулся, вжался в стену. Самец стоял в полный рост — огромный, массивный, плечи закрывали обзор, хвост волочился по мокрой глине. Шаг. Ещё шаг. Он подошёл вплотную. Протянул лапу — четырёхпалую, с тупыми серыми когтями — и коснулся плеча Влада. Надавил.
Влад не дышал.
Быстрохвост убрал лапу. Опустился на корточки. Теперь его лицо было на уровне лица Влада. Ледяные глаза, ноздри двигаются, пасть приоткрыта. От него пахло сырой землёй, рыбой и ещё чем-то терпким, почти пряным. Он поднял лапу, коснулся своей груди и издал сложный, отрывистый звук:
— Ц-!-!! — пауза — !!-К-Ц.
Быстрый хвост.
Влад попытался повторить. Язык не слушался, выходило смазанно. Он сократил: Ц-!!. Три быстрых щелчка подряд.
Быстрохвост мигнул. Медленно. Кивнул.
Потом снова коснулся плеча Влада. Издал два резких щелчка и гортанный выдох:
— !!-К.
И Влад понял: это не просто кличка. В их языке !К — земля, твёрдая поверхность, камень под лапами. !! — владеть, брать под контроль. Вместе — «Владеющий землёй», Хозяин тверди. Почти Владимир. Только на их лад.
Влад повторил: !!-К. Лучше. Почти как он.
Быстрохвост издал булькающий кашель — смех. Короткий. Тихий. Поднялся, выпрыгнул из ямы одним лёгким движением. И ушёл, растворился в темноте.
Влад сидел, вжавшись в стену, и смотрел ему вслед. Имя. Он дал Владу имя. Не «бесхвостый», не «добыча», а Владеющий землёй. Или просто Влад — так, как это могло прозвучать для человеческого уха. Он не знал точно, но что-то изменилось безвозвратно. Звери не дают имён.
Быстрохвост дал.
Влад закрыл глаза и беззвучно, одними губами, повторил звуки — свои и его. Язык болел. Приятная боль. Он знал одно: он только что сделал первый шаг к свободе.
Через какое-то время — Влад не мог бы сказать, сколько прошло, — над краем ямы снова мелькнула тень. Шлепок. Быстрохвост вернулся. Он постоял, глядя сверху, и бросил сквозь прутья комок ферментированной рыбьей массы. Пахнуло знакомой кислятиной.
Влад поймал его — рефлекторно, уже привычно — и поднёс к лицу. Запах больше не вызывал рвотных спазмов. Он только напоминал о чаше, о булькающем смехе, о прикосновении к плечу.
Влад откусил кусок.
И впервые за много дней улыбнулся.
Глава 2. Кровь из глаз
Тело Грома лежало на дне тридцатиметрового провала. Он сорвался на спуске. Неудачно поставил ногу на уступ, который урханцы проходили играючи, — и полетел вниз, ломая кости о камень. Его крик ещё стоял в ушах у Влада, отражаясь от стен и множась эхом.
Урханцы столпились вокруг тела. Четверо охотников — те, что конвоировали пленных к поселению. Они не суетились. Не кричали. Они просто смотрели.
Влад стоял в стороне, прижатый спиной к влажной стене, и тоже смотрел. Гром лежал неестественно вывернутый, с открытыми глазами и струйкой красного, текущей из уха. Красного. Чужого. У всех существ в этом мире кровь была полупрозрачной, почти бесцветной, а эта — яркая, алая, чужая. Урханцы отшатнулись, будто увидели огонь.
Один из охотников — самый массивный, с длинным хвостом, волочившимся по камням, — приблизился к телу и присел. Его ноздри дрогнули, втягивая воздух над раной. Он замер. Потом резко выпрямился, издал горловой щелчок — «Кх-к!» — и отступил. Остальные поняли без слов: это не еда. Это чужое.
Тело Грома бросили в воду. Красная кровь осталась на камнях — и урханцы обходили это место стороной, шипели, отворачивались. Влад смотрел на них и понял: красное — не их. Красное — чужое. Его кровь тоже была красной.
Влад смотрел на лицо Грома — человека, с которым ещё вчера делил сухой паёк и шутил о том, как они вернутся домой героями. Теперь его тело было просто куском мяса, от которого отказались даже те, кто ест своих мёртвых.
Глаза защипало. Он не хотел этого. Он держался изо всех сил, но мышцы лица предали его — дрогнули, сократились, и из уголков глаз потекли две горячие дорожки. Слёзы. Первые слёзы на этой чёртовой планете.
Быстрохвост стоял ближе всех. Он не смотрел на мёртвое тело — его взгляд был прикован к Владу. Маленькие серые глаза со светлыми зрачками расширились — насколько вообще могли расшириться эти глубоко посаженные провалы. Он издал резкий, тревожный писк — «Ц-ц-и!» — и двое других подростков, что держались позади, мгновенно отпрянули.
Влад увидел, как двигаются их ноздри. Принюхиваются. Ищут запах крови. Потому что то, что текло из глаз странного бесхвостого, могло быть только кровью. Кровь из глаз. Это было неправильно. Страшно. Ни одно живое существо в их мире не плакало.
И тогда Быстрохвост сделал шаг вперёд.
Не агрессивный, не угрожающий — осторожный, почти крадущийся, как охотник, приближающийся к раненому зверю, которого он не собирается убивать. Его четырёхпалая рука поднялась медленно — так медленно, что Влад успел бы отшатнуться, отпрыгнуть, закричать. Но он не двигался. Слёзы текли, а он стоял и смотрел, как к его лицу тянется бледная серо-зелёная кисть с грубой, толстой кожей и короткими когтями.
Касание.
Не к коже. К воротнику его куртки — грязной, пропотевшей, синтетической ткани. Палец Быстрохвоста коснулся края ткани у самого горла. Шершавая подушечка скользнула по мёртвому полиэстеру с тихим, почти неслышным шорохом. Звук был странный — непривычный для этого мира камня, глины и рыбьей чешуи.
Быстрохвост замер. Его ноздри раздувались, втягивая запах куртки. Потом он склонил голову набок — тот самый жест, который Влад уже начал узнавать, — и перевёл взгляд с ткани на лицо. На мокрые дорожки под глазами.
Он не пытался стереть слёзы. Он просто смотрел, как они текут. Как красная — нет, прозрачная, солёная — влага скапливается на подбородке и срывается вниз. А потом его палец снова двинулся. Медленно. Не к глазу — к самой дорожке на щеке. Он остановился в миллиметре от кожи и замер, так и не коснувшись. Будто ждал, что эта странная жидкость обожжёт его или исчезнет.
Влад не дышал. Он смотрел в серые провалы глаз напротив и видел там не голод, не страх — что-то другое. Что-то, чего он ещё не мог назвать. Может быть, вопрос. Может быть, первый проблеск понимания того, что перед ним не добыча.
Остальные урханцы молчали. Даже подростки за спиной Быстрохвоста перестали перешёптываться своими щелчками и шипением. Тишина стояла такая, что Влад слышал, как капает вода где-то в глубине пещеры.
Быстрохвост убрал руку. Отступил на шаг. Потом издал тихий горловой вздох — не смех, не слово, а что-то среднее между выдохом и мурлыканьем. И отвернулся к охотникам, будто ничего не произошло.
Но Влад знал: что-то произошло. Что-то очень важное.
Он ещё не знал, что пройдёт пять лет, прежде чем он снова увидит небо. Но уже чувствовал — странно, необъяснимо, — что этот неуклюжий, когтистый палец, коснувшийся мёртвого синтетического воротника, каким-то образом только что привязал его к этому миру крепче любой верёвки.
Глава 3. Самка с хвостом
Горячий источник дышал паром в каменный свод.
Это было место, которое Влад научился любить почти сразу — как только перестал бояться, что его здесь сварят заживо. Зеленоватая минеральная вода поднималась из трещин в породе, наполняя естественную каменную чашу, отполированную поколениями тел до гладкости речной гальки. Запах серы висел в воздухе густой пеленой, смешиваясь с вездесущим кислым духом грибных грядок. Здесь, внизу, было почти жарко — единственное место на всей планете, где Влад мог лежать неподвижно и не чувствовать, как холод подземелья вытягивает тепло из костей.
Влад смотрел на их тела, мерцающие в полумраке, и думал о том, как всё иначе устроено здесь. На Земле, в бане или в море, люди собирались так же — чтобы отдохнуть, поговорить, согреться. Но здесь вода пахла серой, а кожа соседей светилась. И это было красиво, если привыкнуть.
Сегодня в источнике собралось много народу. Охотники только что вернулись с большой рыбной ловли — той самой, где мелкую рыбу загоняют стаей в каменные ловушки, — и теперь отдыхали, погрузившись в горячую воду по самые плечи. Их массивные серо-зелёные тела смутно светились в полумраке: микроорганизмы на коже мерцали тусклым, едва заметным сиянием, и от этого казалось, будто под водой лежат не живые существа, а глыбы какого-то странного фосфоресцирующего минерала.
Быстрохвост сидел по грудь в воде, откинув голову на каменный бортик. Его хвост — длинный, мускулистый, гордость молодого охотника — лениво покачивался под водой, создавая мелкую рябь. Рядом с ним устроился ещё один самец, постарше, с хвостом почти вдвое длиннее — его звали Длиннохвост, и он был одним из тех, кто до сих пор смотрел на Влада с плохо скрываемой брезгливостью.
Влад лежал чуть поодаль. Не потому, что его отгоняли — просто за эти месяцы он усвоил: дистанция — это вежливость. Он сидел там, где вода была чуть прохладнее, прислонившись спиной к шершавому камню, и слушал их разговор.
Вернее, то, что заменяло им разговор.
Охотники общались лениво, вполголоса — короткие горловые щелчки, шипение, редкие удары языка о нёбо. Паузы между фразами были длинными, как и полагается в расслабленной беседе. Влад уже разбирал большую часть слов — по крайней мере, тех, что относились к еде, охоте и воде. Сложные конструкции пока ускользали, но общий смысл он улавливал. А ещё он слышал то, что было между словами — низкие вибрации, мурлыканье, вздохи. Урханцы не просто говорили — они звучали. И Влад начинал различать эти оттенки.
Речь шла о нём.
Точнее, о том, что́ он такое. Это было старое, привычное обсуждение, которое вспыхивало каждый раз, когда кто-то из новеньких или полузнакомых охотников впервые видел Влада без одежды — в купальне, у воды, в грязевых ваннах.
— !!-Ц-Ш, — лениво протянул Длиннохвост, не глядя на Влада. («Где хвост».)
— !-Х-Р, — ответил Быстрохвост с той же ленивой интонацией, качая головой. («Нет хвоста».)
— Ц-Т? — подключился третий охотник, помельче. («Самка?»)
— !-Т-Ц-!!, — щёлкнул Быстрохвост. («Самка. Наверное».)
Длиннохвост фыркнул — влажный, клокочущий звук, отдалённо похожий на смех. Потом повернул голову и посмотрел на Влада в упор. В его серых глазах, глубоко посаженных и почти лишённых зрачков, читалось не любопытство — скорее, скучающее пренебрежение.
— Х-Ш-К, — произнёс он с расстановкой. («Самка без хвоста. Плохая самка».)
Быстрохвост не ответил. Он перевёл взгляд на Влада — и в этом взгляде мелькнуло что-то, похожее на ожидание. Он уже видел, как Влад учит язык. Видел, как тот повторяет щелчки в клетке, а потом — за её пределами. Видел, как он понимает всё больше. И сейчас он ждал, поймёт ли Влад оскорбление. И что он с ним сделает.
Влад понял. Он понял не только слова — он услышал насмешку в горловом отголоске, которым Длиннохвост закончил фразу. Это был не просто факт. Это был плевок.
Пять «зим», когда рыбы не было, ели только забродившие остатки рыб и грибы, среди урханцев это долгий срок. Достаточный, чтобы выучить язык, выбраться из ямы для еды, приспособиться к быту и переваривать еду урханцев, и даже научить их играть в камушки и пускать блинчики по воде. Уже можно перестать обижаться на «самку». Здесь статус не даётся, а берётся. И если ты не можешь отрастить хвост, ты должен найти другой способ ответить.
Он набрал воздух. Язык всё ещё слушался плохо — человеческий рот не приспособлен для горловых щелчков и резких ударов о нёбо. Но кое-что он уже умел.
— !!-Ц-Ш… — начал он и осёкся. Слишком тихо. Слишком неуверенно.
Длиннохвост повернул голову. Его ноздри дрогнули.
Влад прочистил горло и попробовал снова. На этот раз громче. С расстановкой, как полагается, — с паузой между словами, чтобы показать уважение к собеседнику и дать ему время понять.
— !!-Ц-Ш… Ц-!-Ш… Х-Ш-К… !-Р… !!-Ш-!.
Дословно это значило примерно следующее: «Хвост. Мой хвост. Плохая самка. Да. Самка с хвостом». Полная бессмыслица, набор слов, неуклюжая конструкция, которую ни один уважающий себя урханец никогда бы не построил.
Но смысл был не в словах.
Смысл был в том, как он это сказал. И в горловом урчании, которым он закончил фразу — не слово, а вызов, почти рык. Он скопировал интонацию Длиннохвоста, но вложил в неё насмешку.
Длиннохвост замер. Его челюсть — тяжёлая, с острыми жёлтыми зубами — чуть приоткрылась. Он переводил взгляд с Влада на Быстрохвоста, потом обратно. В источнике повисла та самая, особенная тишина — не враждебная, не угрожающая, а та, что бывает за мгновение до того, как все поймут шутку.
Быстрохвост понял первым.
Его грудь дрогнула. Из горла вырвался тот самый клокочущий кашель — низкий, рокочущий, перемежающийся высокими скрежещущими нотами. Он откинул голову назад и засмеялся в полную силу — так, что эхо заметалось между каменных стен, а вода вокруг него пошла мелкой рябью. Смех Быстрохвоста всегда был заразительным — через секунду к нему присоединился молодой охотник, а за ним и ещё двое.
Длиннохвост сидел неподвижно. Его глаза сузились. Он смотрел на Влада долго — дольше, чем это было удобно, дольше, чем позволяли приличия. А потом его собственное горло издало звук. Сначала тихий, почти неразличимый — бульканье, похожее на всхлип. Потом громче. И наконец — полноценный, раскатистый, хриплый смех, от которого вода в источнике буквально завибрировала.
Влад выдохнул. Внутри у него что-то разжалось — тугая пружина, которую он носил в груди с того самого дня, как упал в эту пещеру.
Он только что пошутил. На языке существ, которые едят своих мёртвых. И они смеялись. Над ним — да. Но вместе с ним. Это была не насмешка над странным бесхвостым. Это был смех признания — признания того, что странный бесхвостый понимает правила игры и умеет в неё играть.
Быстрохвост протянул руку и хлопнул ладонью по воде — жест, означавший одобрение. Брызги полетели в лицо Владу, и он зажмурился, чувствуя, как горячая минеральная вода стекает по щекам. От неё пахло серой и чем-то ещё — чем-то древним, глубинным, почти живым.
— !!-К, — повторил Быстрохвост сквозь затихающий смех.
Это было его имя. Вернее, та его версия, которую урханцы составили из собственных звуков. «Властелин» — так они его называли, потому что человеческое «Влад» звучало похоже на их слово, означавшее «тот, кто держит». Ирония заключалась в том, что держали-то как раз его. Но сейчас, в горячей воде подземного источника, под отголоски их булькающего смеха, это имя впервые прозвучало не как насмешка.
Длиннохвост перестал смеяться. Он посмотрел на Влада — на этот раз без пренебрежения, скорее с задумчивостью. Потом медленно кивнул и отвернулся, снова погружаясь в горячую воду. Разговор перетёк на другую тему — охотники заговорили о завтрашней ловле, о том, что в восточном рукаве реки видели крупную слепую рыбу, и нужно выставить заслонки.
Влад закрыл глаза. Он лежал в горячей воде, пахнущей серой, и чувствовал, как вибрация их голосов проходит сквозь камень, сквозь воду, сквозь его собственную грудную клетку. Он всё ещё не был своим. Возможно, никогда не будет. Но он только что заставил их смеяться. На их языке. По их правилам.
Это было немного. И это было всё.
Глава 4. Круг
Бой в круге.
Так называлось испытание, о котором Влад слышал уже несколько месяцев — с того самого дня, как Быстрохвост впервые упомянул его вскользь, щёлкнув: «Ц-!!-Ш-! без хвоста. Не охотник. Не самка. Никто. Если хочет быть кем-то — круг». Тогда Влад не понял. Теперь понимал.
Круг вырезали в каменном полу пещеры — идеально ровную окружность около пяти шагов в диаметре, выдолбленную поколениями когтистых ног. Края были отполированы до блеска. Здесь решали споры, доказывали статус, проходили посвящение молодые охотники. Правило было одно: проигрывает тот, кто вышел за край. Не тот, кто упал. Не тот, кто сдался. Тот, кто пересёк черту.
Влад стоял у края круга и смотрел на Длиннохвоста.
Тот возвышался в центре, как глыба серо-зелёного камня, — массивный, широкоплечий, с хвостом, который лениво постукивал по каменному полу. Его кожа тускло мерцала в свете флуоресцентных грибов, покрывавших свод пещеры. Маленькие серые глаза смотрели на Влада без злобы — с чем-то вроде скучающего любопытства. Дескать, ну давай, бесхвостый, покажи, на что ты способен.
Вокруг круга собралось почти всё поселение. Охотники сидели полукругом на корточках, переговариваясь короткими щелчками. Несколько самок с хвостами устроились чуть поодаль, но смотрели внимательно. Самки без хвостов — их было немного — держались ещё дальше, но Влад заметил, что и они следят за ним. В их мире статус определялся не только силой, но и памятью: одни самки хранили песни, другие — занимались молодняком, третьи — знали травы и грибы. Это было сложное устройство, которое Влад только начинал понимать.
Быстрохвост стоял у самого края круга, с той стороны, где должен был находиться Влад. Его хвост нервно подрагивал — Влад уже научился читать этот жест. Беспокойство.
— !!-К-Ш, — негромко щёлкнул Быстрохвост. («Можно не делать».)
Влад покачал головой. Нельзя было не делать. Он знал это так же ясно, как то, что красная кровь его товарищей навсегда осталась несмываемым пятном на камнях этой планеты. Если он откажется сейчас — он навсегда останется «плохой самкой», существом без статуса, без права голоса, без будущего.
Он шагнул в круг.
Камень под босыми ногами был холодным и гладким — его человеческие ступни, лишённые когтей, скользили по отполированной поверхности. Это было плохо. Очень плохо. Длиннохвост стоял на том же камне, но его когтистые пальцы вцеплялись в микроскопические неровности, давая идеальное сцепление.
Влад перевёл дыхание. Это был не бой насмерть — убивать в круге запрещалось. Это был бой на выталкивание. И здесь, как ни странно, у бесхвостого пришельца было одно преимущество: его тело весило почти вдвое меньше, чем туша Длиннохвоста. А значит — он быстрее. Если он сможет использовать эту быстроту.
Длиннохвост издал низкий горловой звук — не рычание, скорее, что-то среднее между вздохом и мурлыканьем. Он не принял боевую стойку. Просто стоял, расставив руки чуть шире плеч, и ждал.
Влад начал движение.
Он не бросился в атаку — это было бы самоубийством. Вместо этого он пошёл по кругу, медленно, держась у самого края. Его босые ноги скользили по камню, но он компенсировал это короткими, осторожными шагами. Длиннохвост поворачивался вслед за ним, как башня — медленно, лениво, не тратя лишних усилий.
— Ц-Х, — донеслось от зрителей. («Боится».)
Влад не боялся. Он ждал.
Длиннохвост сделал первый шаг. Неожиданно быстрый для такой массы — его тело рванулось вперёд, рука выбросилась, чтобы схватить Влада за плечо и просто вышвырнуть из круга. Но Влад уже видел это движение — он научился читать их язык тела так же, как научился читать их речь. Едва заметный разворот плеча, доля секунды до броска.
Он шагнул в сторону. Вправо. На пол-ступни.
Длиннохвост, не встретив сопротивления, по инерции пронёсся мимо. Его ноги заскользили по мокрому камню, он попытался затормозить, но было поздно. Ещё шаг, второй — и он пересёк черту круга.
Тишина.
Та самая тишина, которую Влад уже слышал однажды — в горячем источнике, за мгновение до того, как они засмеялись. Но сейчас она была другой. Тяжелее. Гуще. Это была тишина, в которой целый народ переосмысливал то, что только что увидел.
Длиннохвост стоял за пределами круга. Его грудь вздымалась — он не был ранен, не был измотан, он просто… проиграл. Его глаза — маленькие, ледяные, почти без зрачков — смотрели на Влада с выражением, которого тот никогда раньше не видел. Это не была ярость. Это не было унижение. Это было… узнавание. Будто он впервые увидел Влада по-настоящему.
И тогда он засмеялся.
Глубокий, раскатистый, переливающийся смех — тот самый, которым он смеялся в источнике, но теперь в нём не было ни капли снисхождения. Это был смех воина, который проиграл достойному противнику и оценил хитрость, победившую силу.
Остальные подхватили. Смех заплескался о каменные стены, отражаясь эхом, — булькающий, кашляющий, скрежещущий, жуткий и одновременно… тёплый.
Быстрохвост подошёл к краю круга. Он не переступил черту — этого не полагалось делать, пока победитель не вышел сам. Но он протянул руку — ту самую четырёхпалую руку с шершавой кожей, которая когда-то коснулась синтетической куртки. Теперь она была открыта. Ладонью вверх.
— !!-К, — щёлкнул Быстрохвост. А потом добавил то, чего Влад никогда раньше не слышал: — Ц-!-Р. !!-Ц-Ш.
Это означало: «Властелин. Есть хвост».
Влад перевёл взгляд на Длиннохвоста. Тот всё ещё стоял за пределами круга. Он медленно кивнул — тот самый кивок, который Влад видел когда-то в источнике, но теперь в нём не было сомнения. Было признание.
Ц-!-Р. Есть хвост.
Это значило: он только что перестал быть самкой. Он перестал быть никем. Он стал охотником.
Влад стоял в круге, босой, и молча смотрел в серые глаза тех, кто когда-то собирался его съесть. Он не улыбался — он всё ещё помнил, что улыбка здесь значит оскал. Но что-то внутри него — то самое, что однажды уже разжалось в горячем источнике, — теперь встало на место. Крепко. Надёжно. Как камень, из которого были вырезаны эти пещеры.
Глава 5. Бессмертие
О том, что Старый-с-коротким-хвостом скоро умрёт, Влад узнал не из разговора — из песен.
Весь день охотники пели. Они собирались у дальнего края поселения, где вода из горячего источника стекала по каменному жёлобу в маленькое озерцо, и тянули низкие, горловые звуки, от которых вибрировал воздух. Песня была долгой, без слов — только тон, только вибрация, проходящая сквозь камень, сквозь воду, сквозь тело. Влад уже знал: когда поют так, кто-то готовится уйти. Это были не просто звуки — в них хранилась память. Каждая песня содержала имена, законы охоты, границы территорий, договоры, заключённые поколения назад. Урханцы не записывали — они пели.
Он нашёл Быстрохвоста у рыбного загона. Тот сидел на корточках и смотрел на тёмную воду, где сонно шевелились пойманные утром слепые рыбы. Его хвост лежал неподвижно — знак глубокой задумчивости.
— !!-Р-Ш? — спросил Влад. («Кто?»)
Быстрохвост не обернулся. Его ноздри медленно раздувались, втягивая влажный воздух.
— !-Ц-!!-Х, — ответил он после долгой паузы. («Старый-с-коротким-хвостом».)
Влад знал его. Один из старших охотников, уже почти не выходивший на ловлю — его хвост, когда-то длинный и сильный, с возрастом истончился и стал короче, за что он и получил своё имя. Он был из тех, кто никогда не смеялся над Владом, но и не помогал ему. Просто смотрел — спокойно, оценивающе, как смотрят на новое оружие, которое ещё не испытали в бою.
— Он выбрал? — спросил Влад, с трудом выговаривая сложную последовательность щелчков.
— Да. Сегодня. Когда песня закончится.
Влад хотел спросить, кто будет его убивать. Но вопрос застрял в горле — отчасти потому, что он ещё не знал нужных слов, отчасти потому, что ответ был слишком важен. У каждого урханца был такой друг — тот, кто в нужный момент нанесёт удар. Не из ненависти. Из любви. Тот, с кем ты заключил договор задолго до того, как твоя кожа начнёт терять свечение. Урханцы не записывали договоры — они запоминали их через запах и вкус. Каждый заключённый союз закреплялся куском плоти, и тело помнило это дольше, чем разум.
Именно это потрясло Влада больше всего, когда он впервые понял смысл ритуала. Не убийство — договор. Добровольный. Равный. Смерть здесь была не концом, а продолжением. И тот, кто наносил удар, брал на себя самую тяжёлую ношу: он должен был жить дальше, неся в себе частицу убитого. Буквально.
К вечеру песня стихла.
Всё поселение собралось у горячего источника — того самого, где Влад когда-то впервые заставил их смеяться. Но сейчас здесь было не до смеха. Вода в каменной чаше слабо мерцала, подсвеченная флуоресцентными грибами на своде. Пар поднимался к потолку и растворялся в темноте. Воздух был густым от запаха серы и влажных тел.
Старый-с-коротким-хвостом стоял по грудь в воде. Он был спокоен — Влад впервые видел такое спокойствие на лице урханца. Ни страха, ни напряжения, ни сожаления. Только тихое, глубокое удовлетворение. Будто он ждал этого дня давно и наконец дождался.
Его убийца — охотник по имени Тяжёлый-камень — стоял напротив. Его рука лежала на плече Старого, и они смотрели друг другу в глаза. Влад никогда не видел, чтобы урханцы смотрели так долго. Обычно прямой взгляд здесь был вызовом или угрозой, но сейчас это было что-то иное. Что-то, чему Влад не мог подобрать названия на их языке. На своём — мог. Прощание.
Они не говорили. Слова были не нужны. Всё, что нужно было сказать, уже было сказано — годы назад, когда они заключили договор. Теперь оставалось только действие.
Тяжёлый-камень поднял каменный нож.
Влад видел этот нож раньше — грубый, из тёмного вулканического камня, заточенный до бритвенной остроты. Им вспарывали рыбу, резали грибы, обстругивали верёвки из водных растений. Но сегодня у него было другое назначение.
Удар был быстрым. Очень быстрым. Гораздо быстрее, чем ожидал Влад. Нож вошёл в основание черепа — туда, где позвоночник встречается с головой, — и вышел так же стремительно. Старый-с-коротким-хвостом даже не вскрикнул. Его тело дрогнуло, на мгновение напряглось, а потом обмякло, поддерживаемое водой и руками Тяжёлого-камня.
Из раны потекла кровь. Полупрозрачная, бледно-серо-зелёная — того же цвета, что и кожа. Она смешивалась с горячей водой, расплываясь лёгким облаком. Влад смотрел на неё и вспоминал красную кровь Грома, которая текла из уха, и то, как урханцы отступили от неё, как от чужой, испорченной плоти. Здесь никто не отступал. Здесь все подались вперёд.
Свечение.
Кожа Старого всё ещё светилась — тусклое, едва заметное сияние, исходившее от колоний микроорганизмов, живших на его теле. Они ещё не поняли, что хозяин мёртв. Пройдёт несколько минут, прежде чем они начнут умирать, и свечение погаснет — но сейчас, в эти драгоценные минуты, тело ещё принадлежало племени.
Тяжёлый-камень поднял тело из воды. Он сделал это один — Старый весил вдвое больше человека, но для урханца это была посильная ноша. Он положил его на плоский камень у края источника, и всё племя — охотники, самки, подростки — сдвинулось ближе.
Влад остался на месте. Он не знал, позволено ли ему участвовать. Он всё ещё был чужаком, пусть и с «хвостом». Ритуал смерти — самое священное, что у них было. Может быть, ему следовало уйти?
Но Быстрохвост оглянулся. Его серые глаза нашли Влада в толпе, и он издал короткий щелчок — «Ц!» — и дёрнул головой. Это означало: «Иди сюда». Не приказ. Приглашение.
Влад подошёл.
Он встал рядом с Быстрохвостом, глядя на тело Старого. Тот лежал на спине, вытянув руки вдоль туловища. Его глаза были открыты — маленькие, серые, теперь совершенно пустые, как два куска отполированной речной гальки. Из раны на затылке всё ещё сочилась полупрозрачная кровь, стекая в горячую воду.
Тяжёлый-камень встал над телом. Он поднял нож и заговорил — не щелчками, не шипением, а той самой долгой горловой вибрацией, которой пели песни. Это была речь для мёртвых. Медленная, тягучая, похожая на мурлыканье огромного зверя. Влад разбирал отдельные слова: «охота», «рыба», «река», «свет», «остаться». Но между ними, в паузах, звучало другое — скорбь, благодарность, прощание. Он не мог перевести эти звуки, но понимал их.
Потом он начал резать.
Это было не жестоко. В этом не было ни жадности, ни спешки, ни животного голода. Нож двигался точно, почти нежно, отделяя куски плоти от костей. Каждый кусок он передавал кому-то из стоявших вокруг. В первую очередь — охотникам. Потом — самкам с хвостами. Потом — остальным.
Влад смотрел, как они едят. Их лица — эти странные, рептильи лица с полными бледными губами и острыми жёлтыми зубами — не выражали ничего похожего на то, что он ожидал. Никакого животного наслаждения. Никакой кровожадности. Только тихую, сосредоточенную скорбь. Будто они не ели, а слушали. Будто плоть, которую они клали в рот, была не едой, а последним сообщением от уходящего.
И тогда Влад понял.
Он понял, почему они едят только тех, кто умер от руки сородича, — потому что смерть должна быть даром, а не кражей. Почему тело должно быть свежим и светящимся — потому что жизнь ещё теплится в микроорганизмах на коже, и вместе с плотью они принимают в себя эту жизнь. Почему быть съеденным чужим видом — проклятие: это значило исчезнуть, рассеяться, не оставить следа в тех, кого ты любил.
Это было не варварство. Это была самая безнадёжная, самая отчаянная форма любви, которую Влад когда-либо видел. Люди хоронили своих мёртвых в земле и ставили памятники, которые выдерживали несколько поколений. Урханцы не могли позволить себе такой роскоши — здесь не было ни земли, ни дерева, ни вечности, только камень и вода. Поэтому они сами становились памятниками. Живыми, дышащими, охотящимися памятниками, в которых продолжали жить все, кто ушёл раньше.
Кусок плоти Старого переходил из рук в руки, и каждый, кто принимал его, делал паузу — ту самую, вежливую, полную смысла, — прежде чем положить его в рот.
Влад почувствовал, как что-то коснулось его руки.
Это был Быстрохвост. Он держал кусочек бледной серо-зелёной плоти величиной с ладонь и протягивал его Владу.
— !!-К, — сказал он. Одно-единственное слово. Его имя. Властелин.
Это было решение. Не Быстрохвоста — всего племени. Они стояли и смотрели — Длиннохвост, Тяжёлый-камень, самки с хвостами и без, подростки, которые когда-то смеялись над его первым щелчком. Они смотрели и ждали. Примет ли он дар? Возьмёт ли он в себя частицу их мира — ту самую частицу, которую они предлагали не добыче, не чужаку, а своему?
Влад протянул руку.
Кусочек плоти лежал на его человеческой ладони — бледный, влажный, всё ещё слабо мерцающий. Микроорганизмы на его поверхности ещё жили. Ещё светились.
Влад смотрел на него, и в голове вдруг всплыло чужое, земное: «Это как есть человека». Не по-человечески.
Но он также знал, что здесь это — единственный способ стать своим. Единственный способ сказать: «Я вас понял». И если он откажется сейчас, он навсегда останется чужим. Даже для Быстрохвоста.
Он поднёс кусочек ко рту.
Он не думал в этот момент. Не вспоминал Землю, не представлял лицо матери, не прокручивал в голове план побега. Он просто закрыл глаза и положил кусочек на язык. Вкус был странным — не рыбным, не мясным, а каким-то минеральным, похожим на запах горячего источника. И одновременно — что-то живое, что-то, что невозможно было описать.
Он проглотил. И открыл глаза.
Ничего не произошло. Никакого преображения. Никакого озарения. Просто кусочек плоти, который стал частью его тела. И только он сам знал, что переступил черту, за которой не будет возврата.
Никто не засмеялся. Никто не издал горловой кашель одобрения. Они просто смотрели — теми же глазами, какими смотрели друг на друга, когда принимали в себя Старого. Спокойно. Серьёзно. Как на равного.
Быстрохвост кивнул — медленно, с расстановкой, как кивают только в самые важные моменты. Потом отвернулся и взял свой кусок.
Влад остался стоять. Он смотрел на тело Старого, которое постепенно переставало светиться, — микроорганизмы умирали, их сияние гасло, и вместе с ним гасла последняя связь умершего с миром живых. Но Влад знал: связь не прервалась. Она просто переместилась. Теперь Старый был не в этом теле — он был в крови и плоти каждого, кто стоял вокруг. Его сила — в мышцах охотников. Его опыт — в их памяти. Его имя — в песнях, которые они будут петь завтра и послезавтра.
И ещё — в нём. В землянине по имени Влад. Который только что съел кусочек чужой души и понял, что уже никогда не сможет стать прежним.
Глава 6. Изгои
Охота на большой воде всегда была риском. Быстрохвост знал это — как знал любой охотник, выходивший за пределы мелководья, где слепая рыба шла густо и предсказуемо. На большой воде водились другие твари. Глубинные. Древние. Те, что не имели названий на языке щелчков и пауз, потому что назвать — значило позвать.
В тот день они шли вчетвером: Быстрохвост, Длиннохвост, молодой охотник по имени Острый-Плавник и Влад. Последний — на правах испытуемого, ещё не полноправного, но уже допущенного к дальней ловле после победы в круге. Им нужно было добыть большую слепую рыбу — ту, что ушла в глубокий рукав реки и теперь пряталась где-то в лабиринте затопленных пещер.
Быстрохвост был сосредоточен, но не тревожен — большая охота всегда будоражила его, заставляла кровь быстрее бежать по жилам. Хвост подрагивал от нетерпения. Влад, шагавший рядом, видел это и понимал: Быстрохвост в своей стихии. В те редкие моменты, когда он забывал об осторожности и просто становился собой, — быстрым, дерзким, немного безрассудным.
Это и сыграло свою роль.
Рыбу заметили через час — огромную, в три человеческих роста, лежавшую на дне глубокой заводи. Она была неподвижна, только жаберные щели ритмично раздувались, втягивая воду. Идеальная цель. Длиннохвост дал сигнал: «Ждём. Пусть поднимется». Они замерли у стен пещеры, сливаясь с камнем.
Но Быстрохвост ждать не хотел. Ему показалось — или он потом сам убедил себя, что показалось, — что рыба уходит. Что ещё немного, и она скользнёт в тёмный провал на дне и исчезнет навсегда. Он принял решение за долю секунды — то самое решение, которое потом будет прокручивать в голове тысячи раз, пока оно не станет гладким, как речной камень.
Он бросился вперёд.
— !!-Х! — крикнул Длиннохвост. («Стой!»)
Но Быстрохвост уже был в воде. Его тело рассекало толщу с такой скоростью, что Влад, оставшийся на берегу, видел только смазанное серо-зелёное пятно. Быстрохвост метил в бок рыбы — туда, где чешуя была тоньше, где один удар острого камня мог вспороть брюхо и выпустить жизнь.
Рыба дрогнула.
Она была быстрее, чем они думали. Гораздо быстрее. Огромное тело взметнулось со дна, поднимая тучу ила, и вода в один миг стала непроглядной — молочно-серой, густой, как грибная кашица. Влад потерял Быстрохвоста из виду. Он слышал только крики — резкие, панические щелчки, каких никогда не позволяли себе опытные охотники. Что-то пошло не так.
А потом из воды вынырнул Острый-Плавник — молодой, самый молодой из них, тот, что только в прошлом сезоне прошёл круг. Его лицо было искажено — Влад никогда не видел такого выражения на лице урханца. Страх. Чистый, животный страх. Он что-то кричал — Влад не разбирал слов, но по тону понял: там, в воде, случилось непоправимое.
Рыба взметнулась — не в сторону, а вверх, пробивая толщу воды. Её хвост, шириной с человеческий рост, ударил по поверхности, и волна хлестнула по камням, обдав Влада ледяными брызгами. Мгновение — и он увидел Острого-Плавника: тот пытался уйти в сторону, но костяная пластина на боку чудовища зацепила его, провернула в воде, и он исчез, утянутый вниз, в чёрный провал. Ещё секунда — и вода сомкнулась над ним, бурля и пенясь. Крик Влада потонул в шуме, и только эхо от удара хвоста ещё долго металось между стен.
— Где он?! — кричал Влад, забыв, что говорит на человеческом. — Где?!
Быстрохвост выбрался на берег. Он был цел — ни царапины, ни раны. Его грудь вздымалась, ноздри бешено раздувались, хвост хлестал по камням. Он смотрел в воду — туда, где только что был Острый-Плавник, — и молчал. Длиннохвост стоял рядом, и его молчание было страшнее любого крика.
Они ждали. Час. Два. Три.
Острый-Плавник не вернулся. Его тело ушло в подземную реку — туда, где не было ни грибов, ни света, ни племени. Его не съедят свои. Он не останется в охотниках, не будет петь с ними по вечерам, не будет плавать в горячем источнике в теле тех, кто его любил. Он исчез. Навсегда.
И в этом был виноват Быстрохвост.
В поселение они вернулись на следующий день. Без добычи. Без Острого-Плавника.
Их ждали. Новость о том, что на дальней охоте что-то пошло не так, долетела до главной пещеры быстрее, чем они сами, — с эхом, с плеском воды, с криками, разнесёнными по туннелям. К тому моменту, когда Быстрохвост, Влад и Длиннохвост вышли к поселению, у горячего источника уже собралось почти всё племя. Охотники сидели полукругом на корточках, переговариваясь короткими, резкими щелчками. Самки сбились в кучу. Даже старая самка, что заправляла грибными грядками, выползла из своей ниши и теперь сидела в стороне, обхватив колени руками, и смотрела на прибывших древними, бесцветными глазами.
Длиннохвост вышел вперёд. Он встал в центре главной пещеры — там, где каменный круг был вырезан глубже всего, — и заговорил. Его речь была сухой, как песок на поверхности. Ни одной лишней паузы. Ни одного смягчающего щелчка. Он рассказал всё: как шли на большую воду, как заметили рыбу, как Быстрохвост бросился без команды, как вода стала мутной и как Острый-Плавник исчез в чёрном провале на дне.
Когда он закончил, наступила тишина.
Первым запел Тяжёлый-камень. Он был одним из старших охотников — не самым старым, но уважаемым за силу и за то, что именно он когда-то держал нож над Старым-с-коротким-хвостом, провожая его в бессмертие.
Постепенно и остальные начали петь, и длилась песня скорби долго, словно в трансе. В конце песни все отошли от Быстрохвоста и он остался стоять один, склонив голову. Его судьба была решена.
Он снял с пояса каменный нож и положил его на край круга — аккуратно, не бросая. Как вещь, которая больше ему не принадлежит. Его хвост лежал вдоль тела — не подрагивал, не бил, просто лежал. Он не протестовал.
И тогда Влад встал рядом с Быстрохвостом.
Тишина. Не просто тишина — оцепенение. Урханцы, только что спокойно и торжественно отправившие одного из своих в изгнание, теперь смотрели на бесхвостого пришельца, который добровольно шёл на то же самое. Это было за пределами их понимания. Изгнание не было наказанием, которое можно разделить, — оно было концом всего. Конец не делили на двоих.
— !!-К… — выдохнул Длиннохвост.
— Я ухожу с ним, — ответил Влад.
Он говорил на их языке — коряво, с акцентом, но слова были те самые, нужные.
Быстрохвост тоже вскинулся, он был и рад, и в ужасе, что кто-то разделит с ним страшную участь для урханца. Хвост нервно заколотился. Влад был спокоен.
Они ушли в тот же день.
Им не дали взять ничего — только то, что было на них. Пояс из рыбьей кожи на бёдрах Быстрохвоста, горсть сушёных грибов, которую молча сунула Владу в руку Мягкий-Голос.
Они шли восточным туннелем — тем самым, где река разливалась вширь, — а потом свернули в боковой ход, которого Влад никогда раньше не видел. Туннель был узким, явно заброшенным: свод осыпался, грибы почти не росли, только редкие бледные пятна на стенах давали достаточно света, чтобы различать дорогу. Впереди была неизвестность. Позади — приговор, в котором все признали вину, но никто не чувствовал себя правым. Песня скорби повторилась, но уже по ним.
Часть вторая: Поверхность
Глава 7. Тёплый друг
Быстрохвост шёл молча. Его хвост безжизненно скрёб по камням.
Влад — рядом. Он знал: это шок. Не просто горе — крушение всего сразу. Племя, семья, статус, имя — всё исчезло в один миг. Быстрохвост напоминал рыбу, выброшенную на берег. Он ещё дышал, но уже не понимал — зачем.
Они остановились у ручья. Быстрохвост стоял посреди пещеры, опустив руки. Даже не подошёл к воде. Просто стоял.
Влад набрал воды в ладони и поднёс к его губам.
— Пей.
Быстрохвост не реагировал. Его глаза — маленькие, серые — были пустыми.
— Пей, — повторил Влад.
Быстрохвост моргнул. Медленно, как ящерица. Наклонил голову и выпил воду из ладоней Влада — не жадно, а медленно, будто вспоминая, как это делается.
Влад выдохнул. Он понимал: Быстрохвост нужен ему. Без него он не доберётся до места падения — слишком далеко, слишком много воды. Но сейчас, глядя на сломленное существо, он понимал и другое: он действительно хочет помочь. Не только из расчёта. Из благодарности. Из привязанности.
Они шли ещё несколько дней. Пересекали подземные реки — Влад держался за плечи Быстрохвоста, а тот плыл, рассекая воду мощным телом. Без него Влад не перебрался бы ни через одну. Наконец они вышли к озеру — маленькому, в дальней части пещерной системы. Высокий свод терялся в темноте, вода была прозрачной, в углу бил горячий источник. Пахло серой, водой и чем-то живым.
— Здесь, — сказал Влад. — Мы будем жить здесь.
Быстрохвост стоял на берегу и смотрел на воду. Его ноздри дрогнули — он втягивал запах.
Они сели у воды. Долго молчали.
Быстрохвост сидел, глядя перед собой. Влад сел рядом. Просто — рядом. Положил руку ему на плечо. Быстрохвост не отодвинулся.
Влад сжал плечо. Быстрохвост поднял голову, посмотрел на него.
Влад показал на себя: «!!-К». Потом на Быстрохвоста: «Ц-!!». Потом сжал ладонь в кулак и прижал к груди — жест, который он видел у самок, когда они защищали головастиков.
Быстрохвост смотрел. Потом медленно кивнул.
И больше ничего.
Дни шли за днями. Они не считали их. Быстрохвост начал меняться. Сначала он перестал сидеть неподвижно. Начал ходить по пещере — медленно, неуверенно, как выздоравливающий после болезни. Потом начал помогать: вырыл нишу для сна, углубил заводь для рыбы, натаскал камней. Он всё ещё был молчалив, но возвращался.
Поначалу самой большой проблемой был холод.
Влад не сразу это понял. Ему, человеку с горячей кровью, температура в пещере казалась терпимой. Но Быстрохвост мёрз. Урханцы были эктотермными — их температура зависела от внешней среды. Но они могли разогревать мышцы при необходимости, как тунец. Однако без постоянного тепла они теряли эту способность.
Впервые это случилось ночью. Влад проснулся от того, что Быстрохвост рядом с ним трясся мелкой дрожью. Его кожа стала прохладной, свечение почти погасло.
Влад придвинулся ближе и обнял его — насколько это было возможно. Прижался грудью к его спине, обхватил за талию, положил голову между лопаток. Холод вытягивал тепло, но он терпел. Через несколько минут дрожь стала тише.
— Ты тёплый, — пробормотал Быстрохвост. В его голосе было удивление.
— У меня тёплая кровь. У всех людей тёплая.
— Приятно.
Влад фыркнул. Быстрохвост в ответ издал тихий булькающий звук — не смех, но что-то близкое. И они заснули, прижавшись друг к другу, — хвост урханца обернулся вокруг ноги Влада.
С тех пор это вошло в привычку.
Каждую ночь они устраивались вместе. Быстрохвост ложился на бок, а Влад — за его спиной. Хвост обвивал его ноги. Они лежали в темноте и молчали. Иногда Быстрохвост пел — низким, горловым голосом, который вибрировал у Влада в груди. Это были старые песни — о большой рыбе, ушедшей в глубину, о предках, которые жили в городах далеко внизу, о свете грибов и тепле воды.
Влад слушал и чувствовал, как этот маленький мир, выстроенный с Быстрохвостом, становится его домом.
Однажды ночью Быстрохвост не лёг спать. Он сидел у воды, смотрел в темноту, и его хвост был неподвижен — знак, которого Влад уже научился бояться.
Влад подошёл. Сел рядом. Молча.
Быстрохвост поднял лапу. Коснулся своей груди — там, где билось сердце. Потом взял руку Влада, разжал его пальцы и прижал его ладонь к тому же месту. К своей груди. К своему сердцу.
— Р-р, — сказал он. Тихо. Гортанно.
И больше ничего.
Влад сидел, чувствуя под ладонью холодную, грубую кожу и ровный, медленный ритм. Он не знал, что это значит. Но чувствовал: что-то изменилось.
Потом Быстрохвост взял руку Влада и поднёс к его собственному сердцу.
— !!-К. Р-р, — сказал он. И отпустил.
Влад убрал руку. Быстрохвост отвернулся к воде.
Долго молчали.
Влад не знал слов для этого жеста. Но он понял: Быстрохвост только что связал их чем-то, что для него было важнее еды, важнее охоты, важнее жизни. Он не знал, что это — ритуальный договор. Он узнает позже. Из песен. Из того, как другие урханцы смотрели на них. Из того, что Быстрохвост перестал бояться смерти.
Но сейчас он просто сидел рядом и молчал. Потому что больше ничего не нужно было.
Они охотились вместе. Но по-настоящему крупная рыба требовала силы, которой у Влада не было. Поэтому в дальние вылазки Быстрохвост уходил один. В эти дни Влад оставался в пещере — следил за грибными грядками, проверял заслонки для мелкой рыбы, готовил каменные чаши для новой порции ферментированной массы.
В один из таких дней Быстрохвост ушёл на большую охоту.
Первые два дня он был занят. Но на третий день все дела кончились. Он сидел у горячего источника, смотрел на воду и чувствовал, как подкрадывается тоска.
Он скучал по Быстрохвосту. Без его смеха, без его щелчков, без его могучей спины под боком пещера казалась пустой.
Чтобы чем-то занять руки, он начал бродить вокруг пещеры. Там было темнее. Грибы не росли. Вода капала со свода.
Он не искал ничего конкретного. Просто шарился — разгребал каменную крошку, заглядывал в трещины. И вдруг пальцы наткнулись на что-то холодное. Металлическое.
Он поднёс находку к свету.
Пряжка от земного рюкзака — стандартного экспедиционного образца. Потускневшая, поцарапанная. Такие пряжки были у каждого из них. Он не помнил, чья она. Это было неважно.
Пряжка лежала на ладони, и от неё пахло ничем. Камнем, пылью, временем. Но Влад чувствовал другое. Он чувствовал скошенную траву. Шум дождя по крыше. Голос матери по видеосвязи. Лица тех пятерых, которые погибли. Стены его квартиры. Небо. Обычное земное небо с облаками, которого он не видел целую вечность. В груди стало тесно, живот скрутило. Память о Земле и о том, кем он является на самом деле, словно прорвавшейся плотиной накрыла его; он дрожал всем телом.
Он думал об урханцах. О том, как они поют по ночам, как хранят память в плоти, как не умеют плакать и не знают слова «прости». И вдруг он понял: он никогда не сможет стать одним из них до конца. Он всегда будет помнить о доме. О том, чего у них нет. О том, что он человек.
Он должен вернуться. Он слишком долго шёл к этому, с самого начала плена он не прекращал раздумывать, как вернуться домой, и эта мысль вела его все это время, помогала выжить и приспособиться здесь, среди суровой подземной жизни планеты Урхан, на которую он ступил как геолог-разведчик с контрактом с частной фирмой, совсем зелёный и полный надежд.
Не завтра. Не через месяц. Сейчас. Пока Быстрохвоста нет. Пока есть возможность уйти. Сейчас или никогда.
Он поднялся. Ноги сами понесли его к туннелю — тому, что вёл наверх.
Он не взял ничего. Горсть грибов осталась на камне. Каменный нож остался у лежанки. Он шёл налегке, сжимая в кулаке пряжку, и каждый шаг отдавался громким эхом в его голове, казалось, что его побег слышно за километры отсюда. Быстрей, ещё быстрей, пока не раздумал.
Глава 8. Песня для одного
Туннель петлял, уходил вверх, и воздух становился суше. Влад почти бежал.
Где-то на середине подъёма он услышал песню.
Она донеслась откуда-то издалека, из глубины пещер, — низкая, горловая, вибрирующая. Та самая песня, которую Быстрохвост пел ему по ночам. Только теперь она была другой. В ней не было тепла. В ней был зов. Призыв. Быстрохвост вернулся с охоты. Увидел пустую пещеру. Понял.
Влад шёл быстрее. Песня разнеслась по туннелям, отражаясь от стен, множась эхом, — и ему казалось, что она звучит отовсюду сразу.
Он стиснул зубы и продолжал идти.
Потом песня изменилась. Зов ушёл, и на его место пришло другое. Плач. Не тот плач, каким плачут люди, — не рыдание, не всхлипы. Урханцы не умели плакать. Но они умели петь так, что это было страшнее любых слёз. Долгие, воющие ноты, полные такой муки, что сердце останавливалось. Влад слышал эту песню — и чувствовал, как что-то рвётся внутри.
Он продолжал идти.
У самого выхода, когда свет уже пробивался впереди — жёлтый, резкий, живой, — он на мгновение остановился. Песня звучала всё ещё. Она стала тише, будто тот, кто пел, уже не надеялся, что его услышат. Но всё ещё пел.
Влад прижал руку к груди — туда, где когда-то Быстрохвост коснулся его сердца. Из глаз текли слёзы, солнечный свет жёг глаза. Он знал, что его ждёт там, наверху. Мать. Долг. Память о погибших. Небо. Он знал, что оставляет здесь. Друга. Ритуального партнёра. Единственное существо, которое любило его без условий.
— Прости, — сказал он шёпотом. По-человечески. Потому что на языке урханцев не было слова «прости».
Он разжал ладонь. Пряжка была ещё там. Он сжал её снова — на этот раз крепче, до боли. Я должен вернуться на Землю.
И вышел на свет.
Солнце ударило по нему. Песок обжёг ладони. Ветер — сухой, безжалостный, пахнущий пылью и ничем — ударил в лицо. Он вдохнул полной грудью и закашлялся. Землянин постоял минуту и пошёл дальше в чужую пустыню, в сторону бывшей стоянки его команды.
Конец