Глава 2. Скука – плохой советчик
На лекции
Аудитория была длинная, с окнами под самым потолком — узкими, вытянутыми, как бойницы. Солнце входило в них косыми полосами и ложилось на ряды, на склонённые головы, на раскрытые тетради, и в этих полосах, дрожа и кружась, висела пыль — тысячи мелких частиц, которые сталкивались, поднимались и снова падали, и снова поднимались, и не было этому никакого конца.
Лектор стоял у доски. Мел крошился у него в пальцах, и белая пыль сыпалась на пол, на ботинки, на край пиджака, а он не замечал. Формулы ползли вниз — одна, другая, третья, — заполняя доску неровными рядами. Голос у него был ровный, без подъёмов и спадов, без единой запятой, и звучал он не как речь, а как шум — монотонный, непрерывный, какой издаёт вентиляция за стеной, когда забываешь, что она вообще есть.
— Коэффициент эластичности спроса показывает, на сколько процентов изменится объём спроса при изменении цены на один процент. Запишите формулу.
Студенты зашевелились. Ручки заскрипели. Сосед справа — парень в клетчатой рубашке с закатанными рукавами — выводил буквы старательно, с нажимом, и кончик языка у него торчал из уголка рта. Соседка слева переписывала формулу, поджав губу, и тетрадь у неё была исписана ровным, убористым почерком, без единой помарки.
Дана сидела в пятом ряду. Тетрадь лежала перед ней — раскрытая, чистая, только дата в углу, выведенная шариковой ручкой: «15 сентября». Ручку она не доставала. Она положила ладони на край стола и смотрела на доску — на цифры, буквы, скобки, значки, которых не понимала и не хотела понимать. Они сливались в одно серое пятно, как газетный текст, если смотреть на него издалека.
Она перевела взгляд на окно. За стеклом, высоко, на уровне этих узких бойниц, ветка березы двигалась вверх-вниз, вверх-вниз, и в этом движении было больше смысла, чем во всех формулах на доске.
Лектор продолжал говорить. Слова сливались в один гул. Дана оглянулась. Студенты писали. Все. Кто-то кивал в такт словам, кто-то хмурился, кто-то шептал соседу: «Что он сказал?», но при этом всё равно писал. Никто не смотрел в окно. Никто не смотрел на неё.
Она повернулась обратно. Открыла тетрадь на второй странице. Там кто-то — может, прежний владелец, может, сосед по парте на первой лекции — нарисовал карандашом человечка с большими ушами и подписал печатными буквами: «Вася». Она закрыла тетрадь.
Лектор постучал мелом по доске. Мел треснул и разломился пополам. Одна половинка упала на пол, и никто не поднял. Он взял вторую и продолжил писать, не оборачиваясь.
Кухня была маленькая, с обоями в блёклый цветочек — не то розовый, не то бежевый, не то никакой. Цветочки повторялись через каждые десять сантиметров, и в одном месте, над плитой, они были темнее — там осела копоть. Стол был накрыт клеёнкой в красную и белую клетку, и клеёнка эта протёрлась на углах до тканевой основы.
Дане семь лет. Она сидит на высоком табурете, ноги не достают до пола, болтаются в воздухе. Перед ней — прописи. Ручка в пальцах скользит, буквы расползаются, как раздавленные жуки. Она выводит «а» — хвостик не туда. «Б» — брюшко кривое. «В» — верхняя петля меньше нижней.
Мать стоит за спиной. Дана не видит её, но чувствует — по тому, как становится темнее, как тень падает на стол, на прописи, на её руки.
— Пиши. Ещё раз.
Дана выводит букву. Старается. Ручка скрипит.
Мать бьёт по затылку — коротко, сухо, ладонью, сложенной лодочкой. Голова дёргается вперёд. Чернила расплёскиваются на клеёнку — синяя капля на красной клетке.
— Заново. Ровно.
Дана вытирает нос рукавом. Берёт ручку. Рука дрожит. Буква получается ещё хуже — дрожащая, кривая, с переломанным хвостиком.
— Ты что, совсем? — мать бьёт снова. — Не позорь меня. Люди скажут — дура. А ты не дура. Ты просто ленивая. Пиши.
Дана молчит. Пишет. Буква за буквой. Строчка за строчкой. Чернила кончаются, она макает перо в непроливайку. Чернила снова кончаются. Она пишет.
Через три дня она пишет лучше всех в классе. Учительница ставит её тетрадь на доску — показывать другим. Дана смотрит на свою тетрадь и не чувствует ничего.
Мать больше не била по голове. Она била за другое.
Дане четырнадцать. Она лежит на кровати, поджав ноги, с книгой в руках. За окном кричат мальчишки, стучат мячом об асфальт. Дана читает. Глаза бегут по строчкам. Она не слышит ни мяча, ни криков, ни воробьёв на карнизе.
Дверь распахивается. Дана вздрагивает и инстинктивно вскидывает руку — старый жест, который никуда не делся, — но мать не подходит близко. Стоит в дверях, уперев руки в бока.
— Опять читаешь? А посуда? А пол? Я целый день на работе, а ты лежишь?
Дана откладывает книгу. Встаёт. Идёт на кухню. Мать идёт за ней — шаги тяжёлые, половицы скрипят.
— Ты мне эти книжки брось. От них одни фантазии. Думаешь, будешь писательницей? Денег не заработаешь. Ты будешь экономистом, как я. Поняла?
Дана открывает кран. Вода льётся в раковину, разбивается о тарелки.
— Поняла?
— Да.
— Не слышу.
— Да.
Мать выходит. Дверь хлопает — не сильно, но с той особенной интонацией, которая говорит: разговор окончен. Дана моет посуду. Тарелка, ложка, вилка, стакан. Вытирает каждую отдельно, ставит в шкаф. Идёт в комнату. Берёт книгу — ту самую, которую не дочитала. Прячет под матрас. Ложится на кровать. Смотрит в потолок. На потолке трещина — старая, ещё с прошлого года. Она не шевелится.
К выпускному классу Дана перестала прятать книги под матрас — она просто не открывала их при матери. Аттестат она получила без троек, и мать сама отнесла его в приёмную комиссию. Дана стояла рядом и кивала, когда нужно было кивать.
Списки вывесили в начале августа, в самую жару, и они с матерью стояли у доски объявлений экономического факультета. Мать нашла её фамилию первой — ткнула пальцем в строку. Дана посмотрела на своё имя, на слово «зачислена» напротив, и ничего не сказала.
Дана встала из-за стола. Проход между рядами был узкий, и рюкзак, висевший у неё на одном плече, задел чей-то стул — стул качнулся, скрипнул. Кто-то обернулся. Кто-то прошептал что-то вслед, но она не услышала.
Она вышла в коридор и закрыла за собой дверь. Стало тихо.
Коридор был пустой. Белые стены, лампы дневного света, которые гудели низко и монотонно, линолеум в серую крапинку — бесконечный, уходящий к повороту, за которым, наверное, был ещё такой же коридор. Она шла медленно, разглядывая двери. Таблички с названиями кафедр. «Бухгалтерия». «Отдел кадров». Ещё одна дверь — выкрашенная в тот же серый цвет, что и стены, без ручки, с маленькой табличкой под самым потолком, так что прочитать можно было, только задрав голову: «Психолог». Буквы мелкие, выцветшие, серая краска на серой жестяной пластинке.
Она почти прошла мимо. Остановилась. Постояла. Подняла руку. Постучала.
Тишина.
Постучала громче — костяшками, три раза.
За дверью зашуршало, задвигалось. Шаги — торопливые, лёгкие, как будто человек не шёл, а бежал на цыпочках. Щелчок замка.
На пороге стояла молодая женщина. Светлые волосы были собраны в пучок на затылке, но пряди выбились и висели вдоль лица — с одной стороны больше, с другой меньше. Очки в тонкой металлической оправе съехали на кончик носа и держались там каким-то чудом. Она смотрела на Дану широко раскрытыми глазами, чуть приоткрыв рот, и вид у неё был такой, будто она только что проснулась или, наоборот, не спала всю ночь.
— Вы… ко мне? — спросила она, и в голосе её было больше удивления, чем вопроса.
— Да. К психологу.
Женщина моргнула. Поправила очки — резко, одним пальцем, ткнув в переносицу. Отступила вглубь кабинета.
— Заходите.
Кабинет был среднего размера — не большой, но и не тесный. Стол у стены, чистый, без единого лишнего предмета: стопка бумаг, выровненная так, что края совпадали идеально, одна ручка, календарь за прошлый год. Два стула — один у стола, другой напротив. На стене часы — круглые, белые, с чёрными стрелками, которые не двигались: батарейка села, и никто не заменил. Больше ничего. Ни цветка на подоконнике, ни картины на стене, ни книжного шкафа. Чисто, аккуратно и скучно — так скучно, что у Даны заныло под ложечкой.
— Садитесь.
Дана села. Психолог села напротив. Сложила руки перед собой — ладонь на ладонь. Поправила стопку бумаг — подвинула на сантиметр влево, потом на полсантиметра вправо.
— Что случилось?
— Я с лекции ушла.
— Почему?
— Не могу там находиться. Мне не нравится учёба и однокурсники.
Психолог кивнула. Медленно. Слишком медленно. Она смотрела не на Дану, а куда-то в пространство между ними — в точку на пустой стене.
— Учиться надо. Это важно. Не бросай. Ни в коем случае не бросай.
Слова вылетели быстро, заученно, без интонации — как автоответчик. Дана ждала. Ждала вопроса — что ей нравится? чего она хочет? почему ей плохо? Но вопроса не было. Психолог уже сказала всё, что собиралась сказать.
— Ладно, — сказала Дана.
— Вот и хорошо. Возвращайся на лекцию. Учёба — это твоя работа сейчас.
Психолог встала — легко, быстро, как будто ждала этой минуты. Подошла к двери, открыла её, встала у косяка, держась за ручку. Дана вышла в коридор. Дверь закрылась за ней сразу, без паузы, с сухим металлическим щелчком.
В коридоре было тихо. Только лампы гудели. Дана постояла минуту, прислонившись спиной к стене. На лекцию не вернулась.
Общежитие. Вечер
Девушки сидели вокруг стола. Чайник дымил. На тарелке лежал хлеб с маргарином — белый, нарезанный толстыми ломтями. На одной большой сковороде, прямо на газетке, стояли макароны — горячие, слипшиеся, но голодному студенту это было роскошью.
Черноволосая — та, что жила здесь дольше всех и считалась главной, — рассказывала про практику по биологии: про лягушек, которых надо было препарировать, и про парня, который упал в обморок, когда взял в руки скальпель. Она показывала, как он падал, — закатывала глаза, хваталась за грудь, и все смеялись. Рыжая смеялась громче всех, запрокидывая голову так, что кудри тряслись. Тихая — та, что спала у окна, — улыбалась, не поднимая глаз от телефона, и большой палец её скользил по кнопкам, набирая сообщение.
Дана отпивала чай маленькими глотками. Чай был горячий и сладкий — сахара она положила две ложки, — и кружка грела ладони.
Дверь открылась.
На пороге стоял парень. Волосы падали на лоб — тёмные, густые, чуть вьющиеся у висков. Брови — ровные, чёткие, как будто их провели одним движением карандаша. Глаза тёмные, и в них, когда он повернул голову к свету, блеснул жёлтый отблеск от лампы. Скулы выступали, подбородок был очерчен резко, но не грубо. Футболка чистая, белая, с коротким рукавом, открывавшим руки — не перекачанные, а рельефные, с проступающими жилами на предплечьях. Джинсы тёмно-синие, без единой складки, как будто он не сидел в них весь день. Кроссовки чистые.
Дана замерла. Кружка остановилась на полпути к губам. Она смотрела на него — на дверной проём, в котором он стоял, заполняя его целиком, — и не могла отвести взгляд. Он смотрел на неё — прямо, не мигая, и взгляд этот задержался на секунду дольше, чем это бывает, когда смотрят на незнакомого человека.
— Девчонки, приветствую, — сказал он, и голос у него был низкий, но мягкий. — От живота есть таблетки?
— Ой, Игорь, привет! — черноволосая полезла в тумбочку, загремела пузырьками. — Сейчас, где-то были. Вот, держи.
Он шагнул в комнату. Взял таблетку, запил водой из чьей-то кружки — той, что стояла ближе всех к краю. Поставил кружку на место.
— Спасибо.
Снова посмотрел на Дану. Она всё ещё держала кружку в воздухе.
— Новенькая?
— Да, — ответила за неё черноволосая. — С экономического. Дана.
Он кивнул — коротко, одними глазами.
— Игорь.
И вышел. Дверь закрылась. Ручка ещё покачивалась — туда-сюда, туда-сюда.
Дана выдохнула. Она не заметила, что задерживала дыхание. Поставила кружку на стол — осторожно, чтобы не расплескать.
— Кто это? — спросила она, и голос у неё был чуть тише обычного.
— Игорь Морозов, — сказала черноволосая, расставляя пузырьки обратно в тумбочку. — Четвёртый курс. Отличник, спортсмен, староста. Поёт, играет на гитаре.
— А ещё он ни на кого не смотрит, — добавила рыжая, пододвигая к себе сковороду с макаронами. — Девчонки за ним толпами ходят, а он ноль внимания.
— Если здесь такие красавчики учатся, — сказала Дана, всё ещё глядя на дверь, — то можно и задержаться.
Рыжая хмыкнула. Тихая подняла голову от телефона, посмотрела на Дану и снова уткнулась в экран.
Дана доела бутерброд. Медленно, маленькими кусочками, отщипывая хлеб пальцами. Она смотрела на дверь. На пустой дверной проём. На ручку, которая перестала качаться.
На следующий день, после лекции, Дана стояла у подоконника в коридоре и застёгивала рюкзак. Молния заедала — бегунок застревал на середине, и она дёргала его, наклоняя голову и хмурясь.
Оксана появилась из-за угла. Сначала послышались шаги — цок-цок-цок, каблуки по линолеуму, — а потом и она сама. Светлые волосы до плеч, длинная чёлка, уложенная набок и закреплённая невидимкой. Губы накрашены розовым блеском, и блеск этот переливался под лампами. Туфли на невысоком каблуке — лакированные, с острым носом. Она остановилась напротив Даны, уперев руку в бок.
— Ты его видела? Игоря?
— Видела, — Дана дёрнула молнию, и та наконец поддалась.
— Ну и как?
— Красивый.
— Красивый? — Оксана рассмеялась, и смех у неё был звонкий, как будто кто-то тряс колокольчик. — Да он самый красивый парень во всём институте. Я решила — он будет мой.
— С чего ты взяла?
— А что? — Оксана поправила чёлку. — Я симпатичная. У меня шансы есть.
— У всех есть, — Дана закинула рюкзак на плечо. — Мне он тоже понравился.
Оксана оглядела её — с головы до ног, медленно, не скрывая. Чёрная водолазка, джинсы, никакой косметики, волосы собраны в хвост.
— Ты?
— Я. Чем я хуже?
— Ну, иди тогда. Давай вместе.
— Давай.
— И посмотрим, кого он выберет.
Они стояли друг напротив друга. Оксана улыбалась — уголки губ приподняты, глаза сощурены. Дана смотрела прямо, не мигая, и руки у неё были спокойно опущены вдоль тела.
— Сегодня в восемь, — сказала Оксана. — Я зайду за тобой.
— Заходи.
Оксана развернулась и пошла по коридору. Каблуки стучали — цок-цок-цок, — и звук этот удалялся, пока не затих за поворотом. Чёлка подпрыгивала в такт шагам. Дана достала из кармана зеркальце — маленькое, круглое, с трещиной на пластмассовом ободке. Посмотрела на себя. Убрала обратно.
В восемь Оксана постучала. Она была в синем платье — коротком, с блёстками на плечах, которые вспыхивали при каждом движении. Волосы уложены волнами, ресницы накрашены так, что казались вдвое длиннее. От неё пахло духами — сладкими, цветочными.
— Ты так пойдёшь? — спросила она, оглядев Дану.
Дана была в той же чёрной водолазке. Только волосы распустила — они легли на плечи прямыми прядями.
— Так.
Они поднялись на третий этаж. Ступени скрипели под ногами. Оксана постучала в дверь Игоря — три раза, коротко.
— Войдите.
Он сидел за столом. Перед ним лежали учебник, тетрадь и калькулятор. Он поднял голову, и свет от настольной лампы упал на его лицо.
— О, гости. Проходите.
— Мы телевизор хотели посмотреть, — сказала Оксана, входя первой. — У нас не работает.
— Хорошо, смотрите. Только не слишком громко. Я занимаюсь.
Он включил телевизор. Экран замерцал синим, и на нём проступили очертания — мужчина в шляпе бежал по лестнице, женщина в красном платье стояла у окна. Звука почти не было — только шёпот.
Девушки сели на стулья. Игорь сел на кровать, откинулся спиной к стене. Оксана говорила — про Москву, про поступление, про моду, про то, какие в этом году туфли. Игорь кивал, но взгляд его был обращён не на неё, а на Дану, которая сидела молча, положив ногу на ногу, и смотрела в телевизор.
— Я устал, — сказал Игорь через полчаса. — Спать хочу.
Он выключил телевизор. Экран погас, сжавшись в белую точку. Выключил верхний свет. Осталась только настольная лампа — жёлтый круг на столе, и больше ничего.
Игорь сел на кровать. Оксана встала со стула, подошла и села рядом с ним — близко, плечом к плечу. Дана встала, подошла с другой стороны. Села с краю. Теперь они сидели втроём на узкой железной кровати, и панцирная сетка прогнулась под их общей тяжестью.
Лампа горела. Никто не говорил.
Игорь вздохнул. Откинулся на спину. Руки раскинул в стороны — одна легла на подушку, другая за спиной Оксаны.
Дана тоже откинулась. Её левая рука легла вдоль тела. И тогда его мизинец коснулся её ладони — легко, едва ощутимо. Она не убрала руку. Их пальцы переплелись медленно, незаметно — за спиной Оксаны, там, где та не видела.
Дана подмигнула Игорю — одними глазами, через Оксану.
— Всё, — сказал Игорь громко. — Я сплю. Давайте, девчонки, расходитесь.
Оксана посидела ещё минуту. Встала. Поправила платье.
— Пока, Игорь.
— Пока.
Они вышли. Оксана пошла к себе — цок-цок-цок по коридору. Дана остановилась у своей двери. Подождала, пока шаги затихнут, пока хлопнет дальняя дверь.
Развернулась. Пошла обратно.
Ночь
Дверь была приоткрыта — на ладонь, не больше. Игорь ждал. Лампа горела.
— Я думал, не придёшь.
Она закрыла за собой дверь.
— А я думала, ты не ждёшь.
Она села рядом с ним на кровать. Панцирная сетка скрипнула.
— Ты с Оксаной поспорила?
— Откуда ты знаешь?
— Вы бы так не пришли вдвоём. К телевизору. Который не работает.
Дана улыбнулась. Улыбка вышла сама собой — не широкая, а так, краешками губ.
— Она сказала, что ты будешь её. Я сказала, что это не факт.
— И кто выиграл?
— Пока не знаю.
Он протянул руку. Она дала свою — просто положила ладонь в его ладонь. Он провёл пальцем по линии на её коже.
— Расскажи что-нибудь. Кто ты вообще?
— Дана Мун. С экономического. Мать велела поступать. А я хотела на литературный.
— Почему не пошла?
— Мать велела.
Он кивнул — как будто понял что-то, чего она не сказала.
— У меня тоже мать командует.
Они разговаривали. Он рассказывал про спорт, про младшего брата, который вечно попадает в истории. Она — про книги, про свой город, про то, как прятала книги под матрас. Слова текли медленно, с паузами, и каждая пауза была не пустотой, а частью разговора.
За окном начало сереть. Сначала небо стало тёмно-синим, потом серым, потом на востоке появилась тонкая оранжевая полоса. Он взял её за плечи — осторожно, как берут вещь, которую боятся сломать. Притянул к себе. Их губы встретились — сначала легко, потом сильнее.
Они лежали и смотрели в потолок — гладкий, свежевыкрашенный, без единого пятна. Таким он казался ей чужим, как комната, в которой она впервые чувствовала себя своей.
— Мне пора. Скоро лекция.
— Останься.
— Не могу. Контрольная.
Она встала. Надела водолазку. Он лежал, закинув руки за голову, и смотрел на неё — и взгляд этот был долгий, не отпускающий.
— Вечером увидимся?
— Увидимся.
Она вышла в коридор. Прислонилась к стене. Коридор был пустой, и лампы дневного света гудели, как всегда. Она стояла и дышала — просто дышала, чувствуя, как воздух входит и выходит. Потом оттолкнулась от стены и пошла к себе.