Глава 3. Одна среди толпы
После той дискотеки в студенческом клубе, когда Игорь поцеловал меня при всех, всё изменилось. Дана шла по коридору общежития — и на неё оборачивалисьи — это было в первую неделю сентября, ещё пахло летней пылью и новыми тетрадями — что-то сдвинулось в самом воздухе общежития. Раньше Дана была просто новенькой — одной из многих, кого можно не замечать. Теперь, стоило ей выйти в коридор, головы поворачивались. Не все сразу, не синхронно — одна, другая, третья, — но поворачивались. Девушки, стоявшие кучками у подоконников, замолкали, когда она проходила мимо, и тишина эта была гуще и тяжелее слов. Парни провожали её взглядами — одни оценивающе, прищурившись, другие с усмешкой, третьи с тем особым выражением, которое появляется у людей, рассматривающих витрину.
Она шла прямо, не опуская головы. Плечи держала ровно — не потому что была уверена, а потому что помнила: если ссутулиться, они добьют.
Через несколько дней после начала этой тихой осады в спину ей полетело слово. Его произнесла старшекурсница — девица с химического, с ярко накрашенными губами и ленивым, тягучим голосом:
— Выскочка. Нахалка.
Дана остановилась. Развернулась — не резко, а медленно, так, что та сама сделала полшага назад.
— Что сказала? — ровным голосом спросила Дана. — Иди куда шла.
Старшекурсница открыла рот, закрыла. Никто вокруг не засмеялся и не поддержал. Дана пошла дальше.
Ближе к концу сентября она стояла у входа в общежитие, ждала, пока освободится душ. Мимо прошли трое парней. Двое — местные, с биологического. Третий — высокий, светловолосый, в футболке с чужой эмблемой. Один из биологов мотнул головой в сторону Даны:
— Вот она. Наша красотка.
Светловолосый обернулся. Взгляд его скользнул по её лицу — по бровям, по скулам, по губам, — потом по чёрной водолазке, по джинсам, по стоптанным кроссовкам. Он пожал плечами — коротко, едва заметно:
— Обычная.
И пошёл дальше. Дана услышала. Проводила их взглядом. Ни одна мышца на её лице не дрогнула. Она отвернулась к двери и стала смотреть на щель между косяком и стеной, в которую забивался сквозняк.
К середине октября сестра черноволосой жила у них уже вторую неделю. Сначала на одну ночь, потом на вторую, на третью — и осталась. Спала на полу, на старом матрасе, который черноволосая притащила откуда-то из подвала. Её вещи — чемодан с оторванной ручкой, пакет с одеждой, косметичка с облупившейся молнией — заняли угол у двери, и каждый раз, входя в комнату, Дана спотыкалась об этот чемодан.
Рыжая дулась. Она ничего не говорила, но каждое утро, глядя на спящую на полу фигуру, поджимала губы так, что они превращались в тонкую нитку. Тихая молчала, но когда черноволосая просила подвинуться, она двигалась медленно, с каменным лицом.
В один из тех вечеров, когда октябрьский ветер гремел рамами, а в коридоре пахло прелой листвой, занесённой на подошвах, Дана сказала. Она не повышала голоса, не подбирала слов:
— Твоей сестре здесь не место. Нас четверо. Комната для нас.
Черноволосая замерла. Ложка, которую она держала, звякнула о край тарелки. Она повернулась к Дане — не резко, а медленно, как поворачивается человек, услышавший то, чего не ожидал. Глаза её сузились.
— Ты… Ты вообще кто такая, чтобы решать? — голос у неё был тихий, но в нём уже звенела струна. — Она моя сестра. Ей пока некуда идти. Совсем некуда. А ты здесь почти не появляешься. Тусуешься у своего Игоря. Вот и проваливай к нему.
Дана перевела взгляд на Рыжую. Та смотрела в стену и молчала. На Тихую — та уткнулась в телефон и не поднимала головы.
Черноволосая отвернулась к стене. С минуту сидела молча, сгорбившись, потом забормотала — негромко, в сторону, не то Дане, не то себе под нос. Слов было не разобрать, только отдельные обрывки: «…всегда так… являешься, распоряжаешься…». Голос у неё был глухой, набухший обидой. Она так и не обернулась.
Рыжая изучала шов на пододеяльнике. Тихая держала телефон перед лицом, закрываясь им, как щитком. Обе не сказали ни слова.
Дана обвела их взглядом — и в этом взгляде не было уже ни злости, ни надежды. Она развернулась, достала из-под кровати сумку, начала складывать вещи. В комнате стояла тишина — только шорох одежды, стук кроссовок, звон молнии. Никто не остановил. Дана переехала в комнату Игоря.
Октябрь перетёк в ноябрь, ноябрь — в декабрь, и только тогда Игорь заметил, что Дана почти не выходит из комнаты, кроме как на лекции и обратно. Она листала «Отверженных» — пыльный том с потрескавшимся корешком, который нашла в библиотеке общежития, — и на его вопросы отвечала односложно.
— Сходи, — сказал он однажды в середине декабря, когда за окном косо летел снег. — Они тебя не знают. Познакомишься. Перестанут шептаться.
— Не хочу.
— Надо. Ты не можешь вечно одна сидеть.
Она подняла голову. Он улыбался — открыто, обезоруживающе. Улыбка у него была такая, что на неё хотелось ответить. Дана закрыла книгу.
— Ладно.
Вечеринка была на четвёртом этаже. В комнате стояла духота — окна не открывали, хотя за ними было прохладно. Пахло дешёвым дезодорантом, разлитым пивом и нагретым деревом. Несколько однокурсниц сидели на кроватях. Парни постарше стояли у окна, пили из пластиковых стаканчиков. Дана вошла и села в углу, на стуле, который никто не занял. Она не танцевала. Не пила. Просто смотрела.
К ней подсел парень. Постарше. Светлые волосы, широкие плечи, уверенный взгляд — тот самый взгляд, который бывает у тех, кто привык, что им интересуются.
— Ты Дана? Я Костя. С пятого курса.
Она кивнула. Он начал говорить — быстро, с напором, — про учёбу, про практику, про то, какая скучная здесь компания. Она слушала вполуха, глядя на его руки. Руки у него были крупные, с коротко подстриженными ногтями, и он всё время вертел в пальцах зажигалку — щёлкал, тушил, снова щёлкал.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Света — однокурсница, которую Дана знала только в лицо. Лицо у неё было бледное, как бумага. Глаза блестели. Футболка, обтягивавшая живот, была мала, и под ней угадывалась округлость.
— Костя? — она перевела взгляд с него на Дану. — Ты с ним?!
Дана нахмурилась. Зажигалка в руках Кости перестала щёлкать.
— Я не…
— Он мой парень! — Света почти кричала. Голос у неё сорвался на визг. — Он отец моего ребёнка! А ты!
Она бросилась к Дане. Движение было резким, неуклюжим — она задела стул, и тот с грохотом упал. Кто-то схватил её за плечи — парень в синей рубашке, — удержал. Света вырывалась, и ноги её скользили по линолеуму. Костя вскочил и начал говорить — быстро, громко, размахивая руками:
— Да она просто сидела! Она ничего не делала!
Вокруг зашумели. Кто-то выкрикнул:
— Да гнать её надо! Чего она вообще сюда пришла?
Дана встала. Обошла Свету, которая теперь плакала, уткнувшись в плечо парня в синей рубашке. Вышла в коридор. Закрыла дверь. За дверью продолжали кричать.
Она вернулась в комнату Игоря. Он сидел за столом, что-то писал. Поднял голову.
— Ну как?
— Я же говорила. Не надо было.
Он пожал плечами и вернулся к тетради.
Зимние месяцы потянулись своим чередом. Скандал на четвёртом этаже постепенно забылся, перетёрся в сплетнях, но осадок остался: Дана чувствовала его всякий раз, когда входила в столовую или на лекцию. Игорь молчал, всё чаще оставался после пар на какие-то собрания, а по вечерам писал в тетради и не поднимал головы.
Мать Игоря пришла в середине марта, когда снег уже осел и потемнел, а на карнизах выросли сосульки. Дверь открылась без стука.
На пороге стояла женщина. Высокая, в светлом пальто, которое сидело так, как сидит одежда, сшитая на заказ, — ни одной лишней складки. Волосы убраны в гладкий пучок, и ни одна прядь не выбивалась, даже у висков, где обычно вьются короткие волоски. Черты лица — точёные, острые: скулы, разрез глаз, линия губ. Дана сразу поняла, на кого похож Игорь. Та же кость. Та же линия. Только у этой женщины всё было вырезано из более холодного материала.
Она ничего не сказала. Не поздоровалась. Просто стояла в дверях и смотрела. Взгляд её двигался медленно — по лицу Даны (без макияжа), по чёрной водолазке (старой, с катышками на рукавах), по кроссовкам, брошенным у кровати, по книге в её руках. Она не моргала. Ноздри чуть расширились. Губы сжались плотнее — почти незаметно, но Дана заметила.
Она перевела взгляд на пустую кровать Игоря, на его стол — открытая тетрадь, ручка, калькулятор. Потом снова на Дану. Коротко. Как точку ставят.
Развернулась и вышла. Каблуки застучали по коридору — ровно, размеренно, не быстро и не медленно. Звук удалялся, пока не растворился в общем гуле общежития.
Вечером Игорь сказал:
— Это была моя мать. Она приехала из дома. Специально.
— Зачем?
— Посмотреть на тебя.
Дана открыла книгу. Перевернула страницу. Бумага была тонкая, как луковая кожура, и шуршала под пальцами.
Через два дня Игорь вошёл в комнату и сел на стул — не на кровать, как обычно, а на стул, стоявший у стены. Спина прямая. Руки на коленях. Лицо спокойное, как всегда, но спокойствие это было другое — не расслабленное, а застывшее.
— Нам надо расстаться.
Дана отложила книгу. Та легла на одеяло, раскрытая, страницами вниз.
— Мать?
— Да.
Она кивнула. Встала. Достала из-под кровати сумку — ту самую, спортивную, с которой пришла сюда. Начала собирать вещи. Игорь сидел молча. Она не оборачивалась. Сложила водолазку, джинсы, книгу. Застегнула молнию. Вышла в коридор. Дверь закрыла тихо — так тихо, что не услышала собственного шага.
В комнате соседок её больше никто не ждал. Она переночевала в пустой аудитории — на составленных стульях, подложив сумку под голову. Стулья были жёсткие, и спина затекла уже через час.
На следующий день ей дали место в другой комнате, на первом этаже. Соседки были новые. Они не представились. Когда Дана вошла, они замолчали и не сказали ни слова, пока она раскладывала вещи. Так и не заговорили.
Сразу после этого она перестала ходить на лекции. Сначала пропустила один день. Потом второй. Потом неделю — и не заметила. Лежала на кровати, закутавшись в одеяло, и читала. «Отверженные» лежали у неё на груди, и страницы были так близко к лицу, что строчки расплывались. Книга была старая, с пожелтевшими краями, и пахла пылью, клеем и ещё чем-то — может, чужими руками. Дана читала её в комнате. В пустой аудитории, куда заходила, чтобы никого не видеть. На скамейке во дворе, пока солнце не садилось и буквы не сливались в серую полосу.
Еда стала безвкусной. Хлеб, макароны, чай — всё одинаковое. Она ела, потому что желудок сводило от голода. Пила воду из-под крана, набирая в ладони. Иногда выходила в коридор — и стояла, прислонившись к стене, пока кто-нибудь не проходил мимо. Тогда возвращалась.
В конце марта и в апреле её иногда звали. Девчонки с соседнего этажа — шумные, с громкими голосами и яркими заколками в волосах. Дана соглашалась не потому, что хотела видеть людей, а потому, что в комнате было слишком тихо. Тишина стояла такая, что она слышала, как тикают чужие часы за стеной.
Собирались в чьей-то комнате. На стол выставляли бутылку — одну на всех, дешёвого вина или чего-то покрепче. Кто-то приносил сок в пакете. Кто-то — чипсы в шуршащем пакете. Парни заходили без стука, приносили ещё выпивки, угощали. Дана брала стакан — пластиковый, с ободком, — и пила. Вино было тёплым и сладким. Голова становилась лёгкой. Звуки — музыка из телефона, смех, звон стаканов — доносились как сквозь вату.
Она танцевала. Не для кого-то. Просто чтобы тело двигалось. Чтобы чувствовать, как кровь бежит по венам, как ступни ударяются об пол. Парни подходили — кто-то брал за руку, кто-то приобнимал за талию. Она не отдёргивалась. Но и не отвечала. Просто ждала, пока руки уберутся.
Вечеринка заканчивалась поздно. Она возвращалась в свою комнату, ложилась на кровать и смотрела в потолок. Там не было трещины. Только серое пятно в углу.
В середине апреля, когда газоны покрылись первой робкой зеленью, Дана сидела на подоконнике в пустой аудитории, листая «Отверженных». Рядом остановился парень. Невысокий. Коренастый. С преждевременными залысинами, которые он явно пытался скрыть, зачёсывая волосы набок. В руках — гитара в потёртом чехле, перевязанном скотчем.
— Мун. Дана Мун.
Она подняла голову. Лицо было смутно знакомо — что-то в разрезе глаз, в форме носа, — но имя не всплывало.
— Не узнаёшь? — он усмехнулся. Усмешка была широкая, но глаза при этом оставались серьёзными. — Ник. Никита. Первая школа. Мы в одном классе учились.
Она моргнула. И картинка сложилась — как пазл, в котором не хватало половины деталей. Первый класс. Второй. Пятый. Мальчишка, который вечно был ниже всех, носил рубашку, застёгнутую на все пуговицы, и почти не разговаривал. Они шли домой по одной дороге — он сворачивал первым, в арку старого дома, а она шла дальше, к своему переулку.
— Ты переехала после пятого класса, — сказал он. — А я думал, в Москву. Оказалось — здесь.
— А ты что здесь делаешь?
— Перевёлся. Учился в другом городе, не понравилось. Теперь твой однокурсник.
Он был всё ещё невысоким — ниже неё на полголовы. Но держался теперь иначе: не сутулился, не прятал глаза. Вскоре Дана заметила, как на него реагируют на курсе. Он спорил с преподавателями — не хамил, но задавал такие вопросы, на которые те не сразу находили ответ. Преподаватели кивали, хмурились, но уважали. Он делал домашние задания за других — быстро, за деньги или просто так, — и к нему выстраивалась очередь.
— Ты чего не ходишь на лекции? — спросил он однажды, в конце апреля.
— Не хочу.
— А я хочу, чтобы ты ходила. Скучно одному сидеть.
Он сказал это легко, с улыбкой, но что-то в его взгляде задержалось — на долю секунды дольше, чем нужно. Дана заметила, но не придала значения.
— Ладно.
На следующий день она пришла на лекцию. Села рядом с ним. Он подвинул ей свою тетрадь — конспект был аккуратный, подробный, с выделенными заголовками и формулами, обведёнными в рамку. Она начала переписывать.
На перемене они разговорились. О школе. Об учительнице младших классов — Марь Иванне, которая до сих пор работала и всё так же кричала на учеников. О дороге домой — как шли вместе, как он сворачивал первым, а она шла дальше одна. О фантиках, которые они собирали в первом классе.
— Я тебя всегда ждал, — сказал он вдруг.
— Что?
— После школы. Я выходил и ждал, пока ты соберёшься. Ты всегда долго собиралась.
Она пожала плечами. Ей было всё равно. Он был просто одноклассником. Просто человеком, с которым можно поговорить.
Он появился через две недели после расставания — в начале апреля, когда лужи ещё затягивало тонким ледком по утрам. Вошёл в аудиторию перед началом лекции — высокий, уверенный, в идеально чистой футболке, которая белела так, что резало глаза. Сел рядом — с той стороны, где обычно сидел Ник. Тот покосился на него, но ничего не сказал, только отодвинул свою тетрадь на край стола.
— Я хочу быть с тобой, — сказал Игорь тихо, пока преподаватель раскладывал бумаги. — Я никого не буду слушать. Ты самая-самая. Я не могу без тебя.
Дана смотрела на него. Светлые глаза. Открытое лицо. Уверенная улыбка. Всё то же самое. Ничего не изменилось.
— Хорошо, — сказала она.
В тот же вечер она вернулась в его комнату. Разложила вещи. Поставила «Отверженных» на тумбочку. Игорь обнял её — руки у него были тёплые, и она прижалась к нему, потому что замёрзла. Ей не хватало тепла.
Но когда он целовал её, она лежала с открытыми глазами и смотрела в пустоту над собой — белую, чистую, как лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. И это отсутствие казалось ей тяжелее любой трещины.
Игорь уехал в конце мая. Практика. Четвёртый курс, всё всерьёз. Он собрал сумку — быстро, не глядя, побросал вещи, — поцеловал Дану в щёку и вышел. Дверь закрылась. Она осталась одна.
На улице стояла жара. Такая, что асфальт плавился и на нём оставались следы. В общежитии было душно — окна не открывались, и воздух висел неподвижно, пропитанный запахом нагретого бетона.
Ник подошёл к ней в коридоре на следующий день после отъезда Игоря. Дёрнул за рукав — коротко, как ребёнок, который хочет что-то показать.
— У меня день рождения в субботу. Приходи.
— Не хочу.
— Ну пожалуйста. — Он смотрел на неё снизу вверх, и улыбка у него была широкая, почти заискивающая. — Будет несколько человек. Повеселимся.
— Я не в настроении.
— А ты приходи — и настроение появится. Я тебе обещаю.
Он приходил ещё три раза. Садился рядом на лекциях, напоминал, заглядывал в глаза. На четвёртый раз она выдохнула:
— Ладно. Во сколько?
— В семь. Я скажу комнату.
В субботу вечером — это было уже начало июня, воздух пах тополиным пухом и нагретой листвой — она надела лёгкое платье, светлое, в мелкий цветочек. Купила в киоске мужской парфюм в маленькой коробке, перевязанной резинкой. Пошла по коридору.
Постучала в дверь.