Глава 7. Добрые плоды
Вскоре её тоже выписали. Врач пришёл утром, когда солнце ещё только подбиралось к окну палаты, и свет был жидкий, водянистый. Он в последний раз проверил лист назначений, висевший в изножье кровати, и кивнул — коротко, как ставят точку.
— Позвоночник заживает. Чувствительность возвращается. Будете ходить. Но не сразу. Корсет носите. Никаких нагрузок.
Медсестра с тёплыми руками — та самая, полная, в сером халате, — принесла корсет. Он был жёсткий, белый, с застёжками по бокам, и когда она расстегнула ремни, они хрустнули, как новый пластик. Она помогла надеть. Дана встала — впервые за месяц. Ноги держали, но были слабыми, ватными, и пол под ними казался зыбким, как палуба. Она сделала шаг. Второй. Третий. Спина болела, но боль была терпимой — тупая, глубинная, знакомая. Она шла.
Она вернулась в квартиру родственников, которые уехали на дачу. Ключи взяла у соседки напротив. Внутри было тихо, пахло пылью и застоявшимся воздухом. Всё стояло на своих местах — так, как в спешке оставили. Пустая ваза на столе, и в ней — сухие стебли цветов, которые она забыла выбросить. Книги стопкой на полу. Холодильник пустой — только лампочка зажглась, когда она открыла дверцу.
Она села на кровать. Сняла корсет — аккуратно, расстегнув все застёжки одну за другой, и он лег на стул, как вторая кожа. Легла. Потолок здесь был без трещин. Только серое пятно в углу — след от воды, которая когда-то просочилась с верхнего этажа. Она закрыла глаза. Кошмары не пришли. Впервые за месяц.
На следующий день она пошла к общежитию. Шла медленно, опираясь на перила, останавливаясь через каждые десять шагов, чтобы перевести дыхание. Корсет был скрыт под свободной кофтой, но он всё равно чувствовался — жёсткий, несгибаемый, как напоминание.
Она остановилась у палисадника. Земля была утоптана — здесь ходили, и цветы, которые посадили в тот самый чернозём, уже выросли. Маленькие бархатцы, оранжевые и жёлтые, тянулись к солнцу. Она смотрела на них и думала о том, что земля приняла её тогда, а теперь на этом месте растут цветы.
Она подняла голову. Окно на третьем этаже было закрыто. За стеклом — белая занавеска. Чужая. Чья-то новая жизнь. Она постояла ещё минуту, держась за холодную железную ограду. Потом развернулась и пошла прочь.
Она забрала документы с экономического. Подала на литературный. До экзаменов оставалось две недели — две недели душных аудиторий, обезболивающих таблеток, бессонных ночей. Она сидела на жёсткой скамье, пила таблетки, запивая водой из-под крана, и писала сочинение. Спина ныла. Рука дрожала, и буквы выходили неровными. Она дописала. Сдала.
Её имени не было в списке зачисленных. Полбалла. Не хватило полбалла. Она стояла у доски объявлений, смотрела на чужие фамилии — ровные строчки, напечатанные чёрным шрифтом. Потом повернулась и вышла.
Автобус трясся на ухабах. За окном проплывали поля, перелески, остановки с облупленными скамейками. Дана сидела у окна и смотрела, как солнце садится за горизонт. Небо было розовым с золотом, и облака подсвечивались снизу. Она не знала, что скажет матери. Она вообще не знала, зачем едет. Просто купила билет и села.
Автобус затормозил. Двери открылись с шипением. Она взяла сумку — лёгкую, почти пустую — и вышла.
Мать была в саду. Стояла спиной к калитке и подстригала кусты. Секатор щёлкал — раз, два, три, — и ветки падали на землю, на траву, на кучу уже срезанных. Она работала размеренно, и спина у неё была прямая, как всегда.
Дана подошла и остановилась за её спиной. Постояла, глядя на то, как секатор срезает очередную ветку. Потом сказала:
— Я бросила экономический.
Мать замерла. Секатор остановился в её руке. Она не оборачивалась. Пауза длилась долго, и только ветер шевелил листья. Потом:
— И что теперь?
— Я поступала на литературный. Не хватило полбалла.
Мать медленно повернулась. Дана увидела её лицо. Оно было старше, чем она помнила. Морщины вокруг рта — глубокие, как трещины в земле. Глаза усталые, с припухшими веками. Она смотрела на Дану и молчала.
— И что теперь? — повторила мать.
— Я буду поступать снова. Через год.
Мать смотрела на неё. Потом отвернулась к кусту. Секатор снова защёлкал — раз, два, три. Ветки падали.
— Делай как знаешь.
Дана постояла ещё минуту. Потом пошла в дом.
Осень. Листья кружились над садом — жёлтые, красные, коричневые, — и ветер подхватывал их, кружил, укладывал на траву. Дана была во дворе, собирала яблоки в подол рубашки. Яблоки были красные, с тёмными бочками. Она складывала их в корзину, и руки её двигались размеренно — взять, опустить, взять, опустить.
Мать вышла на крыльцо. В руке у неё был конверт — белый, прямоугольный.
— Письмо.
Дана выпрямилась. Взяла конверт. Разорвала — бумага хрустнула. Пробежала глазами по строчкам.
Зачислена.
Она подняла голову. Солнце светило сквозь голые ветки яблонь. Яблоки пахли сладко, и запах этот плыл над садом. Мать стояла на крыльце и смотрела на неё.
— Я поеду с тобой, — сказала мать.
— Я сама.
Мать сделала шаг вперёд — и остановилась. Потом кивнула — коротко, сухо. Повернулась и ушла в дом. Дверь закрылась тихо.
Дана стояла в саду. Корзина была полна яблок. Она подняла её и понесла к дому.